Стивен Кинг 
Игра Джералда

«Игра Джералда»: АСТ; Москва; 2003
ISBN 5-17-004915-3
Аннотация

В уединенном доме на берегу лесного озера в штате Мэн разыгралась трагедия. Молодая женщина потеряла мужа и осталась одна, прикованная к кровати... Но ее одиночество было недолгим. Все страхи, которые она когда – либо испытывала в жизни, вернулись в одночасье и заполнили уединенный дом, мгновенно превратившийся в зловещую камеру пыток...

СТИВЕН КИНГ
ИГРА ДЖЕРАЛДА

Глава 1

Под порывами октябрьского ветра, налетавшего на дом, редко, но надоедливо хлопала задняя дверь. Осенью косяк разбухал, и надо было как следует надавить на дверь, чтобы закрыть ее. Сегодня они забыли это сделать. Джесси подумала: надо бы сказать Джералду, чтобы он закрыл дверь, пока этот стук не вывел их из себя. Но тут же решила, что этого делать не нужно – при сложившихся обстоятельствах могло мгновенно измениться настроение.
Какое настроение?
Уместный вопрос. Теперь, когда Джералд повернул ключ во втором замке и Джесси услышала над головой сухое щелканье, она поняла, что это волнует только ее, а значит, не стоит стараться сохранить настроение. Не случайно именно она заметила, что дверь не закрыта. Этот рабский секс недолго дарил ей открытия.
Этого никак нельзя было сказать о Джералде. Ей не надо было даже поворачивать голову, чтобы посмотреть на его лицо. Оно выражало крайнее возбуждение.
Это глупо, решила она, однако дело не только в том, что глупо: скорее, довольно жутко, хотя она ни за что не призналась бы в этом.
– Джералд, почему бы нам не перестать валять дурака?
Он секунду помедлил в нерешительности, затем пересек комнату и подошел к вешалке, которая стояла слева от двери в ванную. Пока он шел, его лицо прояснялось. Джесси наблюдала за ним с кровати, на которой лежала, раскинув руки. Кольца ее наручников были закреплены на стойках спинки кровати. Каждая рука могла передвигаться на расстояние не больше десяти сантиметров. Не слишком много простора для движения.
Джералд положил ключи на шкафчик – они резко звякнули – и повернулся к ней. Отражения озерной воды солнечными зайчиками плясали на высоком белом потолке спальни.
«Как ты сказал? Это занятие несколько утратило шарм? В нем никогда и не было ни капли шарма!» Джералд ухмыльнулся. У него тяжелое, с медным оттенком лицо под редеющими волосами с начесом, черными, как вороново крыло. Эта его ухмылка всегда производила на нее какое-то странное впечатление, которое она никак не могла объяснить. Это было что-то…
Впрочем, нет, все ясно. В такой ситуации он выглядит как дурак. Видно, как его коэффициент интеллектуальности снижается на десять пунктов по мере расширения ухмылки на каждый дюйм. А когда ухмылка достигает максимальной ширины, ее муж-адвокат выглядит как пациент психиатрической клиники.
Это звучит грубо, но так именно он и выглядит. Когда живешь с мужем почти двадцать лет, не станешь говорить ему, что каждый раз, когда ухмыляется, он слегка похож на дебила. Нет, такие слова ни к чему хорошему не приведут. А вот его улыбка была совершенно иной. У него такая милая улыбка – возможно, именно эта теплая и добродушная улыбка когда-то привлекла ее. Она напоминала улыбку ее отца, когда тот сидел в кругу семьи и рассказывал свои истории, потягивая предобеденный джин с тоником.
Но ухмылка Джералда была совсем другой. Джесси подумала, что эта ухмылка появлялась у него непроизвольно в ситуациях определенного рода. Ей, когда она лежала на кровати с поднятыми руками и в бикини, усмешка казалась определенно глупой. Даже.., дебильной. Он совсем не походил на плейбоев из мужских журналов, которых он обожал в своей затянувшейся девственности: он превратился в адвоката с румяным и слишком большим лицом под начесом, ничуть не скрывающим неизбежное появление лысины в ближайшем будущем. А сейчас к тому же он выглядел как дебил с напряженным пенисом, вздымающим шорты. Не слишком заметным к тому же…
Хотя величина, собственно, не была главным фактором. Больше всего раздражала его ухмылка. В ней не появилось ничего человеческого, а это значило, что Джералд не воспринимал ее просьбы и протесты всерьез. Она должна была протестовать; таковы были, по его мнению, условия игры.
– Джералд, ну прошу тебя!
Ухмылка стала шире. Открылись еще несколько зубов, а КИ упал еще на десять пунктов. И он по-прежнему ее не слышал.
Не слышал – она была уверена в этом. Джесси пока не могла прочесть его, как книгу, – она полагала, что для этого требовалось больше семнадцати лет супружеской жизни, – но часто очень ясно представляла, какие мысли бродят в его голове. И если бы она не умела это делать, многое в их супружеской жизни пошло бы наперекосяк.
«Но почему же он совсем не понимает тебя? Как он не понимает, что всему есть предел?» Джесси испытывала странное раздражение. В ней всегда звучали какие-то голоса – она полагала, что все люди их слышат, просто не говорят об этом, поскольку это что-то сугубо личное, – к тому же все эти голоса были ее старыми приятелями, привычными, как домашние тапочки. Но один голос был новым. И совершенно непривычным.., странным. Это был сильный и нетерпеливый голос. И он снова заговорил, отвечая на собственный вопрос: «Нет, черт побери, дело не в том, что он не понимает тебя, а в том, что он и не желает тебя понимать!» – Джералд, правда, мне это не нравится. Открой замки и отпусти меня. И мы займемся тем же, но по-другому. Я сяду на тебя, если хочешь. Хочешь? А то можешь просто лежать с руками за головой, а я сделаю, знаешь, так…
«Ты уверена, что хочешь этого? – спросил новый голос. – Ты действительно уверена, что хочешь близости с этим человеком?» Джесси закрыла глаза, как будто так она могла заставить голос замолчать. Когда она снова открыла их, Джералд стоял у ее ног в нетерпении. Его ухмылка стала еще шире: открылись последние зубы с золотыми коронками симметрично по краям рта. Джесси вдруг поняла, что не просто не любит эту дурацкую ухмылку, – она бесит ее.
– Я отпущу тебя.., если ты будешь хорошей девочкой, Джесси. Ты ведь умеешь быть хорошей, а?
«Уже было, – шепнул новый умный голос, – все это было и надоело».
Джералд поддел большими пальцами резинку трусов, и они слетели на пол, миновав инструмент любви. Это была не та замечательная любовная машина, которую она нашла в раннем возрасте на страницах «Фанни хилл», но нечто скромное, розовое и мягкое – пять дюймов заурядной эрекции. Два или три года назад во время одной из своих редких поездок в Бостон она видела фильм под названием «Живот архитектора». Она подумала: "Ну вот, а теперь я смотрю «Член адвоката». Она вынуждена была стиснуть зубы, чтобы не расхохотаться. Это было бы совсем неуместно.
Затем пришла мысль, от которой смеяться совсем расхотелось: он не осознает, насколько все это серьезно, потому что она, Джесси Мэхаут Бюлингейм, жена Джералда, сестра Мэдди и Уилла, дочь Тома и Салли, бездетная, вообще отсутствует. Она просто перестала существовать для него в тот момент, когда ключи с тонким лязгом защелкнули наручники на ее запястьях.
Дешевые порнографические журналы, которыми он увлекался в юности, уже давно уступили место стопке толстых иллюстрированных изданий в нижнем ящике стола. Женщины, запечатленные на снимках, из одежды имели на себе только жемчуг – и больше ничего; они позировали на четвереньках, задрав задницы, на толстых коврах из медвежьих шкур, а мужчины с сексуальным оборудованием, в сравнении с которым инструментарий Джералда казался просто невинным, внедрялись в них сзади. А на задних обложках этих журналов между колонками телефонов с предложениями интимных услуг приводилась информация об идеальных пропорциях женского тела. И Джесси вспоминала сейчас об этих человекоподобных на фотоснимках, их позах и лицах без проблесков человеческих чувств с недоумением, которое постепенно сменял ужас. Внутри нее как бы вспыхнул яркий свет, и картина, им освещенная, была гораздо страшнее этой глупой игры, в которую они играли в летнем коттедже у озера, когда лето уже окончилось, спряталось где-то до следующего года…
Но эти мысли не мешали ей слушать. Вот птица заверещала вдалеке и, судя по звуку, полетела: возможно, до нее было больше мили. Слышался шум работающей бензопилы в дальнем лесу. Ближе к озеру Кашвакамак гагара прокричала звонко и протяжно в голубое октябрьское небо перед отлетом на юг. Еще ближе, где-то тут, на северном берегу, залаяла собака. Этот резкий, прерывистый звук показался Джесси приятным. Значит, кто-то еще здесь, рядом, несмотря на октябрь. И этот дверной стук и скрип, протяжный, как слова в беззубом рту; Джесси почувствовала, что если это будет продолжаться долго, она сойдет с ума.
Джералд, голый, но в очках, на коленях полз к ней по кровати. Его зрачки блестели.
У нее мелькнула мысль, что именно из-за этого блеска глаз она продолжала игру так долго, хотя первоначальное любопытство давно иссякло. Долгие годы прошли с тех пор, как она в последний раз видела этот блеск в глазах Джералда, когда он смотрел на нее. Джесси неплохо выглядела. Она умела держать вес и сохранила фигуру, однако его интерес к жене все равно улетучился. Что там говорится в старых притчах о привычке, которая порождает презрение? Это не относится к возвышенной любви, во всяком случае, такой, которую воспевали поэты-романтики – их она проходила в колледже, но жизнь, увы, полна суровой прозы, о которой Перси Шелли и Джон Ките никогда не писали. Может быть, потому, что эти поэты-романтики умерли почти юными, так никогда и не достигнув возраста зрелости, в отличие от них с Джералдом.
Однако все это вообще не имело значения здесь и сейчас. Важно было то, что она зашла в этой игре гораздо дальше, чем хотела, уступая горячечному блеску в глазах Джералда. Благодаря этому блеску она чувствовала себя юной, очаровательной и желанной. Но…
«…Но если ты думаешь, что у него загораются глаза потому, что он видит тебя, ты очень ошибаешься, милая. Или ты хочешь ошибаться. И теперь ты должна решить – здесь и сейчас решить, будешь ли ты и впредь позволять ему унижать себя. Ведь именно так ты себя чувствуешь? Униженной?» Она вздохнула. Да. Именно так.
– Джералд, я серьезно, прошу тебя. Она сказала это громче, и впервые огонек в его зрачках, вспыхнув, погас. Слава Богу. Вроде бы он ее услышал. Так что все, возможно, еще обойдется. Нет, никогда она не почувствует себя рядом с ним упоительно и великолепно – уже много времени прошло с тех пор, когда жизнь была упоением… Огонек погас, и через секунду снова явилась идиотская ухмылка.
– Я заставлю тебя уважать меня, моя гордая красотка, – сказал он.
Он произнес это, выговорив слово «красотка» с интонацией плохого актера, отрабатывающего роль в викторианской мелодраме.
«Пусть он сделает свое дело. Дай ему это сделать и точка».
Это был знакомый внутренний голос, и она решила последовать его совету. Она не знала, оправдает ли ее Пюрия Стейнем, да и наплевать на нее. Совет был практичен, вот и все. Laisser passer и точка.
Теперь его рука – его мягкая рука с короткими пальцами и такой же розовой кожей, как на члене, – протянулась и схватила ее грудь. В этот момент что-то внутри Джесси взорвалось, будто лопнула натянутая струна. Она напряглась всем телом, пытаясь сбросить его.
– Отвяжись, Джералд! Сними эти проклятые наручники и выпусти меня! Это занятие утратило для меня прелесть еще в марте! Я не хочу! Все это смешно и глупо!
Теперь он услышал все, что она сказала. Она поняла это потому, что огонек в его зрачках тотчас угас, как пламя свечи под сильным порывом ветра. Она подумала, что ее слова поразили его. Ведь он долго был хорошим мальчиком в толстых очках, мальчиком, у которого не было свиданий до восемнадцати лет, – именно тогда он и сел на строгую диету, пытаясь задушить растущий живот, прежде чем живот не задушит его. В то время Джералд был второкурсником колледжа, и внешне его жизнь текла размеренно и скучно. Но она-то знала, что его студенческие годы были временем самоедства, именно тогда он начал ощущать глубокое презрение к самому себе и ко всем прочим двуногим.
Успешная карьера адвоката (и женитьба на ней: Джесси полагала, что этот факт сыграл важную роль, возможно, определяющую) восстановила его уверенность в себе и самоуважение, однако она подозревала, что некоторые кошмары так никогда и не переставали его мучить. В глубине сознания они все еще довлели над бедным Джералдом, не способным вскружить голову девчонке, и все те же слова – кстати, среди них и «глупо», и «смешно» – возвращали его снова в этот проклятый колледж, как будто он закончил его только вчера… Во всяком случае, так она думала. Психологи могут быть ужасно недогадливыми – просто тупыми, даже когда речь идет об очевидных вещах, так она всегда думала. Но что касается навязчивых идей, тут они часто попадают в точку. Некоторые воспоминания гноят человеческое сознание, как язвы, и некоторые слова – например, слова «глупо» и «смешно» – могут бросить в жар, свести с ума.
Она со страхом ожидала приступа стыда – жгучей волной окатывающего низ живота – и с облегчением отметила, что остается спокойной. «Наверное, я устала притворяться». – подумала она, и эта мысль повлекла другую: надо было посвятить мужа в свои сексуальные фантазии, не пришлось бы поддерживать этот унизительный проект с наручниками. Нет, некоторое необычное возбуждение сопровождало первые эксперименты (с шарфами), и у нее пару раз даже было по несколько оргазмов, что случалось с ней крайне редко. Кроме того, раздражали и побочные эффекты – к ним она отнесла это чувство унижения. У нее появились ночные кошмары. Она просыпалась в судорогах страха, и руки ее в ужасе сжимали ее маленькие тугие груди… Она помнила только один из кошмаров, да и это воспоминание было тусклым и смазанным: она играла в крокет голой, и солнце вдруг померкло.
«Все это ерунда, Джесси: об этом ты подумаешь в другое время… Сейчас самое важное – заставить его отвязать тебя».
Да. Потому что это не была их игра – это была игра Джералда, и она включилась в нее только потому, что Джералд хотел этого. Но эта игра ей больше не нравилась.
Снова раздался одинокий крик гагары на озере. Сомнамбулическая ухмылка предвкушения удовольствия на лице Джералда сменилась выражением недовольства. Его взгляд как бы говорил:
«Стерва, ты сломала мою игрушку».
Джесси вспомнила, когда на его лице последний раз мелькнуло то же выражение. В августе Джералд подошел к ней с глянцевой брошюркой и показал «порше», который он хочет купить. Однако она полагала, что Джералд сначала должен сделать вступительный взнос в клуб «Форест-авеню Хелс», поскольку он не раз за последние два года грозился совершить этот шаг.
– Ты пока не тянешь на «порше». – сказала тогда Джесси, зная, что это звучит бестактно.
Однако ей было не до вежливости. В последнее время такое случалось с ней все чаще, это удивляло ее, но Джесси совершенно не знала, что тут можно поделать.
– О чем это ты? – спросил он холодно. Она не стала бы отвечать, потому что знала: когда Джералд задавал подобные вопросы, они всегда были риторическими. Содержание скрывалось в подтексте: «Ты расстраиваешь меня, Джесси. Ты не играешь в нашу игру».
И все же она не стала себя сдерживать и предпочла ответить на вопрос:
– Это означает, Джералд, что тебе зимой исполнится сорок шесть, независимо от того, есть у тебя «порше» или нет, и что у тебя лишних тридцать фунтов.
Да, это было жестоко, она могла бы этого не говорить, однако в то мгновение, когда Джералд протянул ей сверкающую брошюру, она увидела стеснительного розоволицего мальчика в плавках на бортике бассейна и дала ему шлепок.
Джералд выхватил у нее брошюру и вышел молча. Вопрос о «порше» больше не поднимался с тех пор, но она часто читала обиду в его взгляде.
Теперь его обида стала еще более острой.
– Ты сказала, что это смешно и глупо. Именно так.
Неужели она это сказала? Видимо, да. Это ошибка. Вроде неловкого шага – раз! – и поскользнулся на кожуре от банана. Но как сказать об этом мужу, у которого, как у капризного ребенка, отвисла нижняя губа?
Она не стала оправдываться, отвела глаза.., и увидела нечто, что ей уж и вовсе не понравилось. Обида тут была ни при чем. Похоже, дела обстояли куда хуже…
– Джералд, я просто не…
– ..не хочешь этого, да? Черт, какая прямота, а? Я взял отгул, значит, у нас целый день. А если прибавить ночь и утро, получается совсем неплохо… – Он обдумал этот факт, а потом повторил:
– Ты сказала, что это смешно и глупо?
Она стала измученно оправдываться («Нет, нет, у меня просто голова болит: у меня сейчас эти чертовы предменструальные колики; я все же женщина, и у меня может резко меняться настроение! Сейчас, когда мы остались одни в этом доме в глуши, ты пугаешь меня, ты такой жестокий и безжалостный, ты крутой парень, ты…»), и эта ложь питала его эгоизм.
Внезапно ее новый внутренний голос заговорил громко, и Джесси была поражена тем, что он звучал сейчас так же спокойно и решительно, как никогда раньше.
И он казался ей удивительно знакомым.
– Ты прав, я действительно это сказала. То, что раньше доставляло мне удовольствие, ты теперь делаешь иначе. Я думала, что мы немного попрыгаем на кровати, а потом посидим в тишине на веранде: может, поразгадываем кроссворд вечерком. Это разве оскорбление, Джералд? Ну, как ты думаешь?
– Но ты сказала…
Последние пять минут она только и делала, что просила, чтобы он выпустил ее, освободил от этих проклятых наручников, но он не реагировал. И ее терпение превратилось в ярость.
– Черт, Джералд, это перестало быть удовольствием в тот миг, когда мы начали, и ты вовсе не был гигантом секса, понял ты!
– Твой ротик.., этот изящный саркастический ротик! Иногда я устаю от…
– Джералд, когда тебе что-то взбредет в голову, ты становиться упрямым, как осел, но в чем моя-то вина?
– Ты мне не нравиться, когда ты такая, Джесси. Нет, такая ты мне совсем не нравишься!
«От неприятности к кошмару – вот как это называется, и самое удивительное, как быстро это произошло». Внезапно она почувствовала ужасную усталость, и в сознании вспыхнула строка из старой песни Пола Саймона: «Мне не нужно ни йоты этой безумной любви».
«Верно, Пол. Ты чуток к движениям души».
– Не нравлюсь – я знаю, пусть не нравлюсь, но сейчас проблема в этих наручниках, нравится тебе или нет, когда я говорю тебе, что я не в настроении. Я хочу, чтобы ты снял эти наручники! Ты слышишь меня?
Она была уже в полуобмороке, но поняла – Джералд не слышал Он все еще сидел на постели, отвернувшись от нее.
– Ты чертовски переменчива, Джесс. Я тебя люблю, Джесс, но не люблю я твой язык. Никогда не любил эти твои словечки!
Он провел левой ладонью по своим пухлым губам и посмотрел на Джесси печально – несчастный старина Джералд: совсем пропал с женой, которая затащила его в этот дальний лес, а теперь не желает выполнять супружеские обязанности. Бедняга Джералд, который совершенно не выказывает признаков желания взять ключи от наручников со шкафчика около ванной.
Ее обуревали противоречивые чувства, нечто вроде гнева и страха. Когда-то она уже испытала подобное. Когда ей было 12 лет, ее брат Уилл подшутил над ней на дне рождения. Она всерьез испугалась, все их друзья это видели, и они стали хохотать: «Ну, как смешно! О, здорово, синьора!» Но ей было вовсе не здорово и не смешно.
Уилл хохотал больше всех, он просто согнулся пополам, упершись ладонями в колени, а его волосы свесились к полу. Это было через год после появления «Битлз» и «Роллинг Стоунз». Уилл отрастил длинные волосы, из-за которых он и не видел, как она разозлилась… Обычно Уилл очень чутко реагировал на ее настроение и состояние. И он смеялся так долго, а ярость заполняла Джесси, пока не овладела ею полностью, и она поняла: необходимо что-то сделать, иначе просто взорвется. Поэтому она сжала свой маленький кулачок и ткнула им прямо в лицо своему любимому брату, когда тот наконец поднял голову и посмотрел на нее. От этого удара он отскочил и упал, как кегля, а потом по-настоящему разревелся.
Позже она убеждала себя, что он плакал больше от неожиданности, чем от боли, но и в свои двенадцать лет она понимала, что это не совсем так. Она рассекла брату губы, ему было чертовски больно. За что? За то, что он совершил глупость? Однако ему было только девять лет, а в этом возрасте все мальчишки глупые. Нет, дело не в его глупости. Это был ее страх – страх, что если она не сделает что-нибудь с этой мерзкой жабой стыда и гнева, то взорвется. В тот день она открыла одну важную истину: в ней был запретный колодец, и вода в этом колодце отравлена; когда Уилл задел ее – опустил ведро в колодец, оно вернулось с грязью и ядом. Она в тот момент его ненавидела и знала, что именно ненависть и нанесла удар. Именно этот взрыв ненависти напугал ее. И даже теперь, через многие годы, она.., она все еще была зла на него за ту проделку.
– Я не хочу обсуждать этот вопрос, Джералд. Просто возьми ключи от этих паскудных штук и отомкни их!
И тут он сказал нечто, настолько потрясшее ее, что поначалу она даже не поняла его слова:
– А что если я этого не сделаю?
Первое, что она заметила. – изменение тона. Обычно он говорил ровным мягким голосом, как бы увещевавшим: «Все это я устроил, как все здесь мило, не так ли?» Теперь это был какой-то низкий, мурлыкающий голос с едва сдерживаемой злобой, голос, которого она не знала. Блеск снова зажегся в его зрачках – тот самый горячий, искристый блеск, который зажег когда-то ее. Она не могла разглядеть его хорошо, – глаза Джералда за стеклами очков в толстой оправе были опущены, – но блеск был. Он точно был.
С ее мужем происходило что-то странное. Или это всего лишь разыгралось ее воображение?
Она перебрала в уме весь их странный разговор, пока не остановилась на последнем, что он сказал, – на этом странном вопросе «А что, если я этого не сделаю?». Она отшелушила тон и теперь дошла до смысла слов; как только она поняла, что он имел в виду, страх и ярость отступили. Где-то в глубинах ее подсознания ведро опускалось в колодец за следующей порцией грязи – грязи, в которой кишели микробы, столь же ядовитые, как слюна гадюки.
Кухонная дверь снова заскрипела, и опять послышался лай собаки в лесу, но уже ближе. Это был одинокий, безысходный лай. Если слушать его долго, наверняка начнется мигрень.
– Слушай, Джералд, – снова прозвучал ее новый голос. Она прекрасно понимала, что голос мог бы выбрать и более подходящее время для своего первого появления: сейчас она лежала в тонких нейлоновых трусиках и наручниках, прикованная к кровати, в одиноком летнем доме на пустынном берегу озера Кашвакамак; и тем не менее она восхищалась этим голосом. Почти против воли она восхищалась им. – Ты слышишь или нет? Ты не очень разговорчив, в основном говорю я, однако сейчас действительно важно, чтобы ты услышал меня. Ты.., ты наконец слышишь?
Он стоял на коленях на кровати, глядя на нее так, как будто она представляла собой некий новый, неведомый ему род грязи. Его щеки со сложным узором тонких розовых морщин раскраснелись. Морщины появились и на лбу. Лоб потемнел, а родинка на нем стала почти незаметной.
– Да, – сказал он, и его новый мурлыкающий голос произнес это слово как «да-уаа». – Я слушаю, Джесси. Слушаю.
– Хорошо. Тогда ты подойдешь к шкафчику и возьмешь эти ключи. Ты отомкнешь сначала вот этот, – она приподняла правый наручник до уровня спинки кровати, – а потом вот этот, – она приподняла левый наручник. – Как только ты сделаешь это, мы займемся любовью, и будет это столько раз, сколько ты сам захочешь, прежде чем мы решим вернуться к нашей нормальной жизни в Портленде.
«Бессмысленно, – подумала она. – Это уже невозможно – нормальная жизнь в Портленде…» Может быть, она слишком драматизировала ситуацию, но беспомощность, которую она испытывала, продолжая оставаться в наручниках, усугубляла ее состояние. Однако ее новый голос не шутил, и она слышала теперь, как в нем нарастает ярость.
– А если ты будешь и дальше издеваться надо мной, я пойду отсюда прямо к сестре и узнаю, кто заставил ее развестись. Я не шучу. Я не желаю больше играть в эту игру!
Но теперь с ним происходило нечто совершенно невероятное, она ни за что не поверила бы, если бы не видела сама: ухмылка снова появилась на его лице, и эта ухмылка не делала теперь Джералда умственно отсталым. Сейчас он сильнее прежнего смахивал на опереточного злодея.
Его рука проползла вперед и потрогала ее левую грудь, потом сильно сжала ее. Он завершил эту операцию, ущипнув сосок, чего никогда раньше не делал.
– О Джералд! Это больно! Он улыбнулся со знанием дела и сказал, продолжая все так же ужасно ухмыляться:
– Хорошо, Джесси. Очень хорошо… Я имею в виду всю эту историю. Ты могла бы стать актрисой. Или проституткой. Из дорогих. – Он помедлил, потом добавил:
– Я полагаю, что это комплимент.
– Боже, о чем ты говоришь!
Она что-то начала понимать. Теперь она была действительно напугана. В спальне таилось что-то дурное, бродило, металось, как черный призрак…
Но все же она была слишком разгневана – точно так же испугана и разгневана, как в тот день, когда Уилл подшутил над ней.
Джералд засмеялся:
– О чем я говорю? На минуту ты заставила меня поверить твоим словам. Вот о чем я говорю!
Он опустил руку к ее правому бедру. Потом сказал резко и сухо, почти враждебно:
– Ну.., ты их раздвинешь или это сделать мне? Это тоже часть игры?
– Освободи меня!
– Тороплюсь!
Другая рука протянулась к ней. Теперь он ущипнул правый сосок, и боль была такой сильной, что мурашки пробежали по всему боку до бедра.
– Ну-ка, раздвинь ножки, моя гордая красотка!
Она еще пристальнее посмотрела на него и поняла: он знает. Он знает, что она не шутит и что она не желает продолжать игру. Знает, но игнорирует это. Разве может нормальный человек так себя вести?
«Полагаю, – продолжал голос, который не шутил, – что если кто-то работает стряпчим в самой большой юридической конторе между Бостоном и Монреалем, то он обычно придает значение любой мелочи, которая его касается. Пожалуй, ты попала в беду, детка. Одна из тех бед, которыми завершаются браки. И лучше стисни зубы и закрой глаза, потому что поделать ничего нельзя. Эта ухмылка. Уродливая, самодовольная ухмылка. Как будто он ничего не понимает. И настолько сам уверен в этом, что мог бы пройти полицейский тест».
«Я думал, это часть игры, – скажет он, широко раскрыв глаза и изображая сочувствие. – я правда так думал…» А если это не остановит ее гнев, он снова прибегнет к испытанному способу защиты всех пресмыкающихся – укроется, как ящерица в щели скалы: «Тебе это нравилось. Ты же сама знаешь, что нравилось. Что же изменилось?» Он ничего не заметил, ничего не понял. Продолжает, не обращая на нее внимания. Он привязал ее этими цепочками к спинке кровати с ее собственного согласия, а теперь готов изнасиловать ее, действительно изнасиловать, пока дверь будет скрипеть, собака лаять, пила жужжать, а гагара кричать на озере. Он и вправду решил сделать это, даже если она будет биться под ним, как курица под ножом. И если она станет рыдать и браниться потом, когда это упражнение в унижении окончится, он скажет, что ему даже не приходило в голову, что он насилует ее.
Он положил ладони на ее ноги и стал разводить их. Она не сопротивлялась. В тот миг она была слишком потрясена и напугана происходящим, чтобы оказать сопротивление.
«Это именно то, что надо, – произнес знакомый внутренний голос, – просто лежи спокойно и дай ему опорожниться. В чем дело в конце концов? Он делал это уже тысячу раз, и ты до сих пор не драматизировала ситуацию. Ты что, забыла, – прошло уже много лет с тех пор, как бы была краснеющей девственницей?» А что случится, если она не послушается совета голоса? Есть ли у нее возможность выбора?
Как бы в ответ ее воображение нарисовало ужасную картину. Она увидела, как дает показания в бракоразводном суде. Она не знала, есть ли теперь в штате Мэн такие суды, но это никак не влияло на правдоподобие картины. Она была одета в свой классический костюм и шелковую блузу. Маленькая белая сумочка под мышкой. Она услышала, как говорит судье, напоминающему покойного Харри Ризнера, что, да, она по своей воле позволила ему приковать себя к спинке кровати при помощи наручников и, да, по обоюдному согласию они играли в такие игры и раньше, хотя никогда прежде – в таком пустынном месте.
"Да, ваша честь, да.
Да, да, да, сэр".
Пока Джералд раздвигал ее ноги, Джесси слушала, как она объясняет судье, похожему на Харри Ризнера, как они начали с шелковых шарфов и как она позволила, чтобы игра продолжалась. И дальше пошли в ход веревки, а за ними и наручники, хотя она быстро устала ото всей этой дребедени.
Ей это стало противно. Противно? Так противно, что она позволила Джералду прокатить себя 83 мили от Портленда до озера в октябрьский выходной? Так противно, что она снова позволила ему привязать себя, как собаку? Так противно, что она оставила на себе только прозрачные нейлоновые трусики?
Ну как же судья всему этому поверит и ощутит к ней глубокую симпатию! Разумеется, поверит. Она явственно видела себя на скамье для свидетелей и слышала показания: "Вот, так я и лежала, в наручниках, прикованная к спинке кровати, и на мне не было ничего, кроме кое-какого белья с Виктория-стрит и улыбки, однако в последний момент я изменила свое отношение ко всему этому. И Джералд знал об этом, значит, это изнасилование.
Да, сэр, именно так. Спасибо, ваша честь".
Она вынырнула из этой красочной фантазии, чтобы увидеть Джералда, склонившегося над ее трусиками. Он скрючился на коленях между ее ног с таким глубокомысленным выражением лица, словно собирался сдавать выпускной экзамен, а не взять силой жену. Струйка белой слюны сползла с его нижней губы.
«Дай ему это сделать, Джесси. Дай ему опорожниться. Это штука бурлит там у него и не дает ему покоя, ты же знаешь. Она всех их делает безумными. Когда он освободится от своего груза, ты снова сможешь говорить с ним. Ты сможешь установить с ним какие-то отношения. Так что не устраивай шума – просто лежи и жди, пока он кончит».
Хороший совет, и она бы последовала ему, если бы не эта новая сила, которая появилась в ней… Этот безымянный пришелец однозначно заключил, что обычный советчик Джесси – она привыкла называть его Хорошей Женой – на самом деле просто поганый слизняк. Джесси позволила бы ситуации развиваться, как обычно, однако тут случились сразу две вещи. Во-первых, она осознала, что, хотя запястья прикованы к спинке кровати, ее ноги свободны. Во-вторых, в тот момент, когда она поняла это, слюна упала с его подбородка и попала в ее пупок. Это было какое-то знакомое состояние, она испытала ощущение deja vu. Комната вдруг словно потемнела, будто свет стал проникать сквозь дымчатое стекло.
«Это его дрянь, – подумала она, хотя понятно было, что это не так, – его дрянная слизь…» Ее реакция была направлена не столько против Джералда, сколько против отвращения, которое закипело в глубине ее рассудка. В сущности, она не собиралась что-то предпринимать осознанно, просто действовала инстинктивно, как женщина, со страхом и гадливостью ощутившая, что в ее волосах запуталась летучая мышь.
Она подобрала свои ноги – при этом правое колено чуть не задело его опускающийся все ниже подбородок – и затем с силой выпрямила их. Правая ступня ударила его в живот. Пятка левой ноги попала прямо в его мошонку.
Джералд откинулся назад, а его рука метнулась вниз. Он задрал голову вверх, к белому потолку, на котором гасли последние отсветы заката, и издал высокий, рваный вопль. В этот же момент закричала гагара на озере, создав нежданный контрапункт; для Джесси это прозвучало как издевка одного мужика над другим.
В его глазах теперь не было блеска. Они были широко раскрыты, голубые, как чистое небо в окне (а воображаемая картинка этого неба над пустынным осенним озером просто заворожила ее, когда Джералд позвонил из конторы и сказал, что у него отменена деловая встреча, и спросил, не хочет ли она съездить на природу хоть на денек, а может, и переночевать там), и в его зрачках утвердилось выражение агонии, которое заставило ее в испуге закрыть глаза. Жилы надулись на его шее. «Я их не видела с того дождливого лета, когда он бросил садоводство», – подумала Джесси.
Стон постепенно замирал. Казалось, некто с пультом управления Джералдом в руке медленно убавляет звук. На самом деле все было проще: стон длился почти тридцать секунд, и ему просто не хватило воздуха. Розовые пятна на его щеках и лбу теперь стали почти буро-красными.
«Господи, что ты сделала! – раздался обморочный голос Хорошей Жены. – Что ты сделала!» «У-ух, черт, вот это ударчик, н-да!» – произнес новый голос.
«Ты же ударила своего мужа в пах! – вопила Хорошая Жена. – Господи, разве можно так поступать?! И как ты можешь еще шутить по этому поводу!» Она знала (или полагала, что знает) ответ на последний вопрос. Она поступила так, потому что ее муж собирался совершить насилие, а потом представить это как непонимание между двумя сексуальными партнерами в гармоничном браке, которые просто играли в обычную эротическую игру. «Ну, это просто такая игра, – скажет он после и пожмет плечами, – и виновата игра, а не я. Нам не обязательно играть в нее снова, Джесс, если ты не хочешь».
При этом он, естественно, понимает, что она уже ни за что на свете не подставит снова запястья для наручников. Нет, это был тот случай, когда семь бед – один ответ, Джералд это знает и теперь старается выжать из ситуации все возможное.
Мгла, сгустившаяся в комнате, теперь стала всеохватывающей, а этого она и боялась. Джералд все еще беззвучно стонал – во всяком случае, она ничего не слышала. Кровь так прилила к лицу, что местами оно казалось совсем темным, как у негра. Джесси видела большую вену – или это была сонная артерия, черт его знает, в таком положении не до деталей, – она бешено пульсировала под бритой кожей шеи. Вена или артерия, но она, казалось, готова была лопнуть, и липкая волна страха охватила Джесси.
– Джералд?.. – Ее голос прозвучал неуверенно и виновато, это был голос девочки, которая разбила дорогую вещь на вечеринке у подруги. – Джералд, что с тобой?
Это был, конечно, глупый вопрос, ужасно глупый, однако задать его было как-то проще, чем те вопросы, которые один за другим возникали в ее уме: «Джералд, тебе больно? Джералд, ты не умрешь?» «Конечно, он не умрет, – нервно отозвалась Хорошая Жена. – Ты ударила его очень больно, теперь ты должна раскаяться и поскорее помочь ему. А он не умрет, тут никто не умрет».
Джералд продолжал судорожно хватать ртом воздух и не ответил на ее вопрос. Одна его рука лежала на животе, другая бродила в пораженном паху. Наконец обе они поднялись: они напоминали умирающего лебедя. Джесси увидела голую ногу – свою голую ногу – и алое пятно на фоне бледно-розового живота мужа.
Он силился вдохнуть, как бы пытаясь обрести дыхание, а она ощущала миазмы, похожие на запах гнилого лука.
«Это что, предельное дыхание? – думала она. – Так, кажется, учили в школе на уроках биологии?.. Да, по-моему, так. Такое бывает при шоке и у утопающих. Выдохнув, падаешь в обморок или…»
– Джералд, дыши! – крикнула она что есть силы, – Джералд, дыши!
Его глаза приобрели голубоватый холодный оттенок мрамора, но один вдох он сделал. Он успел сказать ей последнее слово – этот человек, который когда-то казался ей целиком состоящим из слов:
– Сердце…
– Джералд!
Джесси не вполне могла управлять собой, но в ее голосе слышалась какая-то укоризна – с такой интонацией учительница выговаривает школьнице, которая решила задрать юбку и показать мальчишкам пятно на трусиках.
– Джералд, перестань скулить и дыши, черт тебя дери!
Джералд не слышал ее. Его зрачки закатились, показав изжелта-белые поля. Язык вывалился изо рта, и ее муж издал странный звук. Струя горячей желто-оранжевой мочи вырвалась из пораженного органа на ее ноги. Джесси от неожиданности вскрикнула. Она не сразу сообразила, как убрать ноги: наконец она сделала это, подогнув их.
– Прекрати, Джералд! Прекрати, пока ты не упал на…
Слишком поздно. Даже если бы он еще слышал ее – в чем ее рациональный ум уже сомневался, – было слишком поздно. Он непроизвольно откинулся, его голова перевесила, и Джералд Бюлингейм, с которым Джесси еще недавно ела пирожные в кровати, упал навзничь с задранными коленями, как неловкий мальчишка, который в бассейне пытается произвести впечатление на своих дружков. Его затылок ударился об пол: раздался сухой звук, который снова заставил ее вздрогнуть. Казалось, страусиное яйцо разбили о скалу. Она отдала бы что угодно, лишь бы не слышать этого звука.
Затем наступила тишина, нарушаемая только отдаленным шумом ветра. Чудовищная алая роза распускалась перед широко раскрытыми глазами Джесси. Лепестки распахивались все шире вокруг нее, как бархатные крылья громадных бабочек, заслоняя все вокруг. Внезапно она ощутила огромное облегчение, как будто с нее свалилась непосильная тяжесть.

Глава 2

Казалось, она лежала в огромном холодном зале, наполненном белым туманом, в зале, как бы открытом с одной стороны, наподобие помещений, по которым ходят герои фильмов, таких, как «Кошмар на улице вязов», или телефильмов вроде «Зоны сумерек». На ней не было одежды, и ей было очень холодно, так что мышцы сводило, особенно на шее, спине и плечах.
«Я должна выбраться отсюда, или я заболею, – подумала она, – у меня уже судороги от сквозняка». (Хотя она знала, что дело не в сквозняке.) «И что-то случилось с Джералдом. Не знаю, что именно, но он, видимо, заболел». (Хотя она знала, что «заболел» – не то слово.) Ей нужно было бы убежать отсюда! Но, что странно, другая часть ее существа вовсе не желала мчаться по узкому коридору, в котором было дымно. Гораздо лучше оставаться тут. Она знала, что если побежит, то потом пожалеет. Поэтому некоторое время она лежала недвижимо.
Наконец ее снова взбудоражил собачий лай. Это был низкий хриплый лай, вдруг взлетавший в дрожащие высокие ноты. И каждый раз, когда пес лаял, казалось, что пасть его вот-вот разорвется. Она уже слышала этот лай раньше, хотя было бы лучше, если бы она не стала вспоминать, что с ним связано…
Во всяком случае, это заставило ее шевельнуться – левая нога, правая нога, – и внезапно она стала видеть сквозь туман, потому что теперь открыла глаза. Когда Джесси их открыла, она поняла, что это вовсе не зал из «Зоны сумерек», а большая спальня их летнего коттеджа на глухом северном берегу озера Кашвакамак. А замерзла она, конечно, потому, что на ней были только тонкие трусики «бикини», а плечи и спина болели, потому что руки были прикованы наручниками к спинке кровати, да еще она сползла вниз, когда потеряла сознание. И никаких коридоров или холодных туманов. Только пес был настоящий, и он лаял так, что, казалось, сейчас его глотка не выдержит. Причем теперь он лаял совсем неподалеку. Если Джералд слышит его…
Мысль о Джералде заставила ее дернуться всем телом, и это движение тотчас отразилось молниями боли в затекших мышцах. И с первым, вязким ужасом Джесси осознала, что ее предплечья почти ничего не ощущают, а руки похожи на окаменевший окорок из морозилки.
«Как они будут болеть». – подумала она, и все происшедшее разом встало в памяти, особенно Джералд, падающий с кровати. Ее муж лежал на полу, мертвый или в обмороке, а она сама покоилась в постели, думая о том, как ужасно затекли ее плечи и руки. Насколько же эгоистичен человек…
«Если он мертв, туда ему и дорога, – сам виноват», – сообщил голос, который всегда был серьезен. Он попытался добавить еще пару банальных истин, но Джесси оборвала его. В своем полубессознательном состоянии она бродила по темным уголкам памяти и внезапно вспомнила, чей это был голос – саркастический, слегка в нос. Он принадлежал ее подружке по колледжу Рут Нери. Теперь, когда Джесси эго поняла, она нисколько не удивилась. Рут всегда охотно делилась опытом со своей соседкой по комнате, и ее советы часто вызывали изумление у девятнадцатилетней подружки из Фелмут-Форсайд. Рут была сорвиголовой, и Джесси нисколько не сомневалась, что та верила едва ли не всему, что сама изрекала, и совершила процентов сорок из того, о чем сообщала как о реальных фактах. А когда дело касалось секса, процент был, возможно, даже выше. Рут Нери была первой женщиной, знакомой Джесси, которая не брила ноги и подмышки: Рут посещала каждый спортивный матч и каждую студенческую постановку в расчете на какое-нибудь любовное приключение.
Она не вспоминала Рут уже многие годы, и теперь та выплыла из памяти, раздавая маленькие мудрые советы, как в юности. А почему бы и нет? Кто еще был столь деятелен и полон эмоций, как Рут Нери, которая прошла после Нью-Гэмпширского университета через три брака, две попытки самоубийства и четыре раза лечилась от алкоголизма? Старая подружка Рут, еще один яркий пример того, как их поколение катилось в зрелость.
– Господи, вот все, что нужно для ада, – произнесла Джесси, и собственный глухой, тихий голос испугал ее гораздо больше, чем омертвевшие руки и плечи.
Она попыталась подтянуться и занять полусидячее положение, как сделала это перед кошмарным падением Джералда. (Страшный звук раскалываемого страусиного яйца был во сне? Джесси надеялась, что это так.) Мысли о Рут внезапно сменились испугом, когда она поняла что почти не может пошевелиться.
Тонкие иглы боли снова пронзали мышцы; других ощущений не было. Кисти рук все так же висели в наручниках, неподвижные и бесчувственные. Тусклый туман беспамятства рассеивался по мере того, как отчаяние овладевало всем ее существом, и теперь сердце колотилось как бешеное. Живой образ из какой-то старой книги на секунду пролетел в ее сознании: кружок смеющихся людей, которые указывают пальцами на молодую женщину, чьи голова и руки в колодках. Она связана, как ведьма в детской сказке, а ее длинные волосы закрывают лицо, как капюшон пилигрима.
«Ее имя – бывшая Хорошая Жена Бюлингейм, и она наказана за то, что ударила мужа», – подумала Джесси. Но, может быть, это не она ударила, а та женщина, похожая на подругу по колледжу?
Можно ли сказать, что она его просто ударила? Или верно то, что сейчас с ней в спальне лежит мертвец? Как и то, что, лает там собака или не лает, но северный берег озера, Ноч-Бэй, – совершенно пустынное место? И если она станет звать на помощь, то ей ответит только гагара в лучшем случае? И больше здесь нет никого?..
Именно эта мысль и странные реминисценции «Ворона» Эдгара По принесли внезапное понимание, в какое ужасное положение она попала, и теперь уже слепой, жуткий страх навалился на нее. Секунд двадцать или больше – вообще, если бы ее спросили, сколько времени длился этот приступ ужаса, она ничего не могла бы сказать – она была полностью во власти отчаяния. Огонек здравого смысла едва мерцал в ее рассудке, но он был бессилен – лишь стены, как сторонние наблюдатели, окружали обезумевшую женщину, чья голова с перепутанными волосами металась из стороны в сторону по кровати, и отражали ее испуганные звериные крики.
Сильная, резкая боль в мышце левого плеча остановила приступ паники. Это была судорога. Со стоном Джесси уронила голову между подушек, прислоненных к спинке кровати. Сведенная мышца была холодная и твердая, как камень. И даже ощущение расходящейся от плеча к мышцам руки боли не очень обрадовало ее; она поняла, что нельзя опираться на спинку кровати: это делало боль в сведенной мышце еще более острой.
Попытавшись принять другое положение, Джесси приподняла бедра и сползла вниз. Локти освободились, и напряжение в плече стало спадать, а минутой позже судорога в дельтовидной мышце отпустила, и она издала глубокий стон облегчения.
Она заметила, что ветер стал сильнее. Это был уже не легкий бриз; теперь он свистел и завывал среди сосен между озером и домом. И на кухне (а кухня находилась теперь в том, другом мире, далеком от Джесси) эта проклятая дверь, которую они с Джералдом забыли смазать, стала снова ходить в провалившейся петле и скрипеть: раз – два – три – четыре… Ветер и дверь… Пес перестал лаять, во всяком случае, сейчас его не было слышно, и бензопила умолкла. Даже гагара, кажется, решила устроить обеденный перерыв.
Она вообразила гагару, которая пьет кофе и болтает за столом с другими леди-гагарами, и эта картина вызвала какой-то сухой звук в ее гортани. В более приятных обстоятельствах этот звук можно было бы расценивать как смешок. Но и теперь он помог ей преодолеть панику и немного, хотя страх по-прежнему не оставлял ее, собрать свои мысли. Она почувствовала во рту неприятный металлический привкус.
«Это адреналин, милая, железы секреции вырабатывают его, когда ты, цепляясь за скалу руками и ногами, начинаешь подъем. Если тебя кто-нибудь спросит, что такое паника, ты им можешь ответить: это эмоциональный вакуум, при котором испытываешь ощущение, будто рот набит монетами».
Ее предплечья горели от боли, а покалывание достигло пальцев. Джесси несколько раз сжала и разжала кулаки, что вызвало боль. Она слышала позвякивание цепочек, которые ударялись о спинку кровати, и на секунду задумалась: а не сошли ли они с Джералдом с ума? Было похоже на это, хотя она знала, что тысячи людей во всем мире играют в подобные игры каждый день. Она даже читала, что есть сексуальные духи, которые овладевают человеком и убираются, лишь когда прилив крови к мозгу ослабевает. Это только укрепляло ее уверенность в том, что пенис для мужчины скорее проклятие, чем дар.
Но если это была только игра (игра, и ничего больше), тогда зачем Джералду понадобилось покупать настоящие наручники? Интересный вопрос, не правда ли?
«Может быть, и так, но я не думаю, что сейчас это самый важный вопрос, как ты полагаешь, Джесси?» – Голос Рут Нери раздался из глубины ее сознания. Действительно, странно, сколько путей находит человеческий разум одновременно. Например, на одном из них она задалась вопросом, что сталось с Рут, которую она не видела уже десять лет. Три года Джесси ничего о ней не слышала. Джесси подумала об идеях, которые владеют толпой. Викторианцы имели Энтони Троллопа, «потерянное поколение» – Хью Менкена, а сегодняшним остаются пошлые открытки и дубовые изречения типа «Я сам волен выбирать свой путь».
На последней присланной Рут открытке был нечеткий аризонский штемпель, а в тексте сообщалось, что Рут присоединилась к лесбианской общине. Джесси эта новость совсем не удивила, даже напротив, она подумала, что, может быть, ее старая подруга, которая могла невыносимо раздражать и быть потрясающе нежной (и часто одно за другим), нашла наконец уголок на этой ярмарке тщеславия, где смогла обрести какой-то покой.
Она положила открытку Рут в верхний левый ящик стола, где хранила письма, на которые не собиралась отвечать, и это было в последний раз, когда она вспомнила о своей подружке – Рут Нери, которая жаждала иметь рычащий «харлей» и никогда не могла справиться с простым сцеплением даже на старом и смирном «форде-пинто» Джесси; о Рут, которая вдруг терялась на спортивной площадке, даже пробегав там три года; о Рут, которая начинала реветь, когда у нее что-либо пригорало на плите. В последнее время это случалось так часто, что было вообще чудом, как она не сожгла их комнату, да и весь дом в придачу. Странно, что голос в мозгу Джесси, голос, который не шутил, принадлежал именно Рут.
Пес снова начал лаять. Лай раздавался неподалеку. Его хозяин наверняка не охотник, это очевидно: ни один охотник не будет держать такую брехливую собаку. А если хозяин и собака просто на прогулке, то почему этот лай раздается все время из одного места?
«Потому что собака на привязи, – шепнул голос, – и там нет хозяина. Не жди оттуда помощи, Джесси».
Этот голос не был голосом Рут или Хорошей Жены Бюлингейм – какой-то молодой и очень испуганный. И он казался – как и голос Рут – очень знакомым. Она снова вспомнила о Джералде. В этих приступах страха и боли он как-то отошел на второй план.
– Джералд! – Ее голос звучал слабо, как будто издалека. Она откашлялась и снова позвала:
– Джералд!
Тишина. Никакого ответа.
«Спокойно, держи себя в руках. Это еще не означает, что он мертв».
Да-да, она держала себя в руках. Но она как будто обмерла. Молчание Джералда, конечно, не означало, что он мертв. Просто он в обмороке.
«А может, он и мертв, – добавила Рут Нери. – Я не каркаю, Джесс, но ты же не слышишь его дыхания, верно? Ты же знаешь, что обычно мы слышим дыхание людей, находящихся в обмороке, – они глубоко, с присвистом втягивают воздух, храпят, ведь так?» «Откуда, черт побери, я знаю?» – спросила Джесси, но это было глупо. Смерть – довольно простая штука; достаточно проглотить одну пилюлю, чтобы ощутить, что такое смерть: это пустота и мрак, ничто. Однажды в школьные годы Джесси проглотила такую пилюлю, а затем ее отхаживали в портлендской городской больнице. Как и в больнице после мрака и гробовой тишины, сейчас она слышала далекие голоса.
Но она не хотела думать о смерти. Нужно жить. Разве у нее мало забот?
Однако голос Рут прав: люди – особенно если они теряют сознание в результате сильного удара, – действительно храпят. А это значит…
– Наверное, он мертв, – сказала Джесси тусклым голосом. – Да, скорее всего.
Она осторожно, помня о поврежденной дельтовидной мышце, склонилась влево. Цепочка, держащая ее правую руку, еще не натянулась, когда она увидела розовое плечо и пальцы руки. Это была его правая рука. Она поняла это потому, что на третьем пальце не было обручального кольца. Она видела белые ногти. Джералд всегда гордился своими руками и ногтями. Джесси никогда не обращала внимания на предметы его гордости. Странно, как мало мы обычно замечаем. Как мало мы смотрим даже на то, что прямо перед нашими глазами.
«Наверное, это так, милая, но теперь хорошо бы опустить занавес, потому что больше не хочется ничего видеть. Вообще ничего, понимаешь?» Однако возможность не видеть была, во всяком случае сейчас, недостижимой роскошью.
Перемещаясь с большой осторожностью, Джесси сползла влево, насколько ей позволила натянувшаяся цепочка. Она подвинулась на два-три дюйма, но этого было достаточно, чтобы увидеть правое плечо и руку Джералда, а также его голову. Она не была уверена, что увидела потеки крови в его редеющих волосах; это могло быть игрой ее воображения. Джесси очень надеялась, что так и есть.
– Джералд! – позвала она. – Джералд, ты слышишь меня? Пожалуйста, ответь мне!
Но он не ответил и не шевельнулся. И вновь на нее накатило полуобморочное состояние, оно холодило, как утренний туман.
– Джералд?! – позвала она снова. «Кого ты зовешь? Он мертв. Мужчина, который привлек твое внимание в Арубе – из всех мест надо же было выбрать для уик-энда Арубу, – и как-то надел твои крокодиловые туфли себе на уши на новогодней вечеринке.., этот мужчина мертв. Его уже не дозваться…»
– Джералд! – На этот раз она выкрикнула его имя. – Джералд, проснись!
Звуки рыданий в мертвой тишине комнаты повергли ее в новый приступ паники, и самым жутким во всем этом было не молчание Джералда, а именно понимание того, что она в отчаянии, и паника бродит кругами в ее сознании, спокойная, как хищник, который выжидает, пока погаснет огонек сознания одинокой женщины, которая осталась без друзей и потерялась в глухой темноте лесов.
«Ты не потерялась, – сказала Хорошая Жена Бюлингейм, но Джесси не верила этому голосу. Его уверенность была ширмой, а его разумность только раздражала. – Ты же знаешь, где находишься!» Да, она знала. Она находилась в конце узкой, извивающейся и разбитой грунтовой дороги, которая через две мили отсюда выходила на безлюдную сейчас Бэй-Лэйн. Они с Джералдом ехали по желтым и оранжевым листьям, устилавшим дорогу, и эти листья были лишним свидетельством того, что по этому пути к Ноч-Бэй едва ли кто-нибудь проезжал за те три недели, которые прошли с начала листопада. Этот берег озера был исключительно летним приютом дачников. И только через пять миль, если ехать по Бэй-Лэйн, перед выездом на шоссе 117, можно было увидеть несколько жилых домов.
«Мой муж лежит мертвый на полу, вокруг на много миль ни одного человека, а я прикована наручниками к кровати. Я могу кричать до посинения, но это ничего не даст: никто не услышит. Этот парень с бензопилой, возможно, ближе всех, но до него мили три. Может статься, он даже на другом берегу озера. Собака могла бы меня услышать, но она наверняка без хозяина. Джералд мертв, и это ужасно; я вовсе не хотела убить его. – если я действительно его убила, – но хорошо хоть то, что все произошло довольно быстро. А вот со мной это будет тянуться долго, если никто в Портленде не начнет беспокоиться – что с нами случилось; а с чего вдруг им там беспокоиться, во всяком случае, пока…» Ей не следует зацикливаться на этих мыслях: они снова вызовут панику. Нет, эти мысли надо выбросить из головы. Но несчастье в том, что трудно об этом не думать.
«Это именно то, чего ты заслуживаешь, – раздался внезапно строгий голос Хорошей Жены Бюлингейм. – Именно то. Потому что ты убила его, Джесси. И не смей лукавить! У него было не очень хорошее здоровье, и так или иначе это должно было случиться – например, сердечный приступ в офисе или на перекрестке, когда он возвращался домой и прикуривал сигарету, а сзади ревел десятитонный грузовик, которому любой ценой надо протиснуться в правый ряд. Но тебе не хотелось ждать этого, не правда ли? Ты ведь не могла просто полежать и дать ему возможность трахнуть, не могла, да? Красотка Джесси Бюлингейм не может допустить, чтобы какой-либо мужик посадил ее на цепь. И тебе обязательно надо было врезать ему в пах, да? Чтобы он после этого расшиб себе голову! И ты сделала это, зная, что он уже не владеет собой. Давай-ка скажем просто и ясно, моя милая: ты убила его. Так что, возможно, именно этого ты и заслуживаешь: лежать тут прикованной к кровати. Может быть…» «Какая чушь», – сказал другой голос. Было неожиданным облегчением услышать этот голос – голос Рут, – раздавшийся в ее голове. Она иногда (ну.., точнее будет сказать: часто) ненавидела голос Хорошей Жены, ненавидела и боялась его. Он болтлив и глуп, это верно, однако очень навязчив, и его трудно остановить.
Эта стерва всегда считала, что Джесси выбрала не то платье или поручила не тому магазину доставить еду для августовской вечеринки, которые Джералд устраивал для коллег из фирмы и их жен, – вообще-то устраивала их Джесси, а Джералд пытался быть в центре внимания и чокался со всеми, – а эта стерва всегда говорила, что Джесси должна сбросить фунтов пять. И она не замолчала бы, даже если бы у Джесси стали выступать ребра. «Подумайте, ребра! – воскликнула бы она в порыве праведного гнева. – Посмотри на свои груди, старуха! А если этого недостаточно, чтобы ты заткнулась, погляди в зеркало на свою рожу!» – Какая чушь! – Джесси попыталась придать голосу силу, однако он вдруг дрогнул, и это был плохой признак. Она сама не верила тому, в чем хотела бы убедить других. – Он знал, что я говорю серьезно.., он знал это. Так чья же это вина?
В том, что она говорила, была только часть правды. Да, он отверг то, что увидел в ее глазах, и то, что услышал от нее, потому что это портило ему игру. Но, с другой стороны, – и это главное, – она понимала: здесь не вся правда. Потому что Джералд вообще не принимал ее всерьез в последние десять – двенадцать лет совместной жизни. Он просто игнорировал ее слова, если они не касались еды или констатации очевидного. Наверное, единственным исключением для него были ее замечания по поводу его веса и выпивки. Он слышал ее издевки и ненавидел их, однако относил на счет неизменного природного порядка вещей: рыба плавает, птица летает, жена зудит.
И чего она, в сущности, ожидала от этого человека? Чтобы он сказал: «Да, милая, я тотчас тебя отстегну, и спасибо за то, что ты заботишься о моем духовном росте»?
Да, именно так она поняла, что какая-то наивная часть ее существа, маленькая, нетронутая девочка в глубине души, ждала именно этого.
Бензопила, которая некоторое время гудела вдали, снова смолкла. Пес, гагара и даже ветер тоже внезапно утихли, и тишина казалась глухой и плотной, как слой пыли на мебели в давно опустевшем доме. Даже отдаленные звуки машин не доносились из пустого, безлюдного мира. И голос, который теперь зазвучал, принадлежал ей самой.
«Господи, – сказал голос, – о Господи! Я тут одна. Совсем одна!»

Глава 3

Джесси зажмурила глаза. Шесть лет тому назад она несколько недель консультировалась в клинике по поводу зачатия и не говорила об этом Джералду, потому что не ожидала от него ничего, кроме саркастических замечаний. Она сказала, что у нее стресс, а Нора Каллигэн, психотерапевт, научила ее простым приемам снятия стресса.
«Большинство людей полагает, что счет по Дональду Даку сдерживает темперамент, – говорила Нора, – однако на самом деле такой счет позволяет восстановить эмоциональное равновесие.., да и вообще у человека, который не занимается этим хоть раз в день, возможны очень серьезные психические проблемы».
Этот голос тоже был ясным и отчетливым, ясным настолько, что на лице Джесси появилась слабая улыбка.
Она любила Нору. Она ее очень любила.
А тогда она осознавала это? Джесси ощутила смущение, потому что вдруг поняла, что не может утверждать это л даже не может вспомнить, почему она постепенно перестала посещать Нору.
Предлогом были дела – эти приюты на Корт-стрит и новые библиотечные фонды, – которые свалились на нее разом. Вся эта текучка, которая создает впечатление полноты жизни, хотя на самом деле это все равно, что толочь воду в ступе. И лечение лучше вовремя бросить. Если этого не сделаешь, то тебя будут лечить до тех пор, пока ты со своим терапевтом не окажешься на общем небесном собрании…
«Ничего, ничего, начинай счет. Как она тебя учила».
А почему бы и нет?
Один – ступня, маленькие пальчики сели в ряд, как зайчики?
Нет, восемь из них на ее ступнях странно поджались, а большие пальцы сиротливо торчали. Два – ножки мои дивные, стройные и длинные? Ну, не столь уж длинные для ее роста 5 футов 7 дюймов. Талия удлиненная – Джералд утверждал, что это ее самое красивое достояние. Иногда он умел говорить приятное и не замечать недостатков. Он каким-то образом игнорировал ее узловатые коленки и широкие бедра. Три – это киска. Ничего особенного. Она чуть приподняла голову, пытаясь посмотреть на упомянутую часть тела. Но ей и незачем было рассматривать то, с чем она уже сосуществовала так долго. Ниже живота находился треугольник светлых волос, закрывавший щель, внешне напоминавшую плохо залеченный шрам. Этот орган не слишком-то, по мнению Джесси, подходил для мифологии, однако в коллективном мужском сознании, безусловно, обладал мифическим статусом – Райские Врата, – да, это есть и у всех животных, не правда ли?
«Господи, какая чушь», – подумала она, слабо улыбнулась и закрыла глаза.
Не совсем чушь. Этот кусочек плоти является объектом страсти каждого мужика – во всяком случае, кроме голубых, – однако столь же часто и объектом их необъяснимой злобы и страха. Женщина не обращает внимания на эту idee fixe в их шутках, но она всегда из них прет, как кровь из свежей раны.
«Хватит, Джесси, – приказала Хорошая Жена Бюлингейм. Ее голос был унылым и брезгливым. – Неприлично в этом копаться».
«Резонное замечание», – согласилась Джесси и снова обратилась к счету. Четыре – это бедра (слишком широки), а пять – живот (слишком толстый). Шесть – грудь, к которой она не имела претензий. Джесси подозревала, что Джералду несколько не нравились голубые ниточки вен, видимые сквозь гладкую кожу этих маленьких холмов. У красоток из журналов тут не было никаких следов кровообращения.
Семь – это ее слишком широкие плечи, а восемь – шея (которая была действительно красивой, но в последние годы кожа на ней стала не такой гладкой, девять – это подбородок с родинкой, а десять…
«Остановись! Что за черт! – взорвался голос, который не шутил. – Что за дурацкая игра?» Джесси плотнее прикрыла глаза, пораженная всплеском ярости в этом голосе и напуганная его чужой интонацией. Ярость эта была такой, что голос, казалось, исходил вовсе не из глубины ее существа, а был каким-то могущественным пришельцем извне.
«Не хочешь отвечать? – спросила Рут Нери. – Ладно, может, для тебя это слишком сложно. Давай, я упрощу задачу, Джесс. Кто обратил дурно написанный рецепт самоуспокоения Норы Каллигэн в процедуру самоуничижения?» "Никто, – подумала она и тотчас поняла, что голос, который не шутил, не примет такого ответа; поэтому она добавила:
– Хорошая Жена. Это ее проделки".
«Нет, не ее, – возразил голос Рут. Она категорически отвергла эту попытку переложить вину. – Эта правильная девица несколько глуповата, и сейчас она сильно напугана, но в глубине души она хорошая, и у нее всегда наилучшие намерения. А намерения того, кто протащил эту литанию Норы, самые дурные, Джесси. Разве ты не видишь этого? Разве ты…» – Я ничего не вижу, потому что мои глаза закрыты, – ответила она дрожащим голосом. Она попыталась открыть глаза, но что-то заставило ее снова закрыть их, чтобы не ухудшить и без того свое отчаянное положение.
«Тая кто же это, Джесси? Кто убедил тебя, что ты уродлива и никчемна? Кто решил, что Джералд Бюлингейм – твой принц из сказки? Кто убедил тебя, что он не только тот, кто тебе нужен, но и тот, кого ты заслуживаешь?» Огромным усилием воли Джесси выбросила этот голос – и все прочие голоса, как она надеялась, – из своей головы. И снова начала, теперь уже громко:
– Один – ступня, пальчики, как зайчики: два – нога, длинная и стройная; три – киска, пушистая и игривая; четыре – розово-золотистые бедра; пять – упругий живот, там вся моя еда…
Она не могла вспомнить ритмические периоды (это было хорошо, поскольку что она подозревала, что Нора выдумала все это сама, возможно, на основании публикаций в одном из иллюстрированных журналов, пытающихся объяснить клиенту все его проблемы, – эти журналы обычно лежали на ее кофейном столике в гостиной), поэтому остальное она стала просто перечислять:
– Шесть – моя грудь, семь – мои плечи, восемь – моя шея…
Она сделала паузу, чтобы глубоко вдохнуть, и с облегчением почувствовала, что сердце перешло с галопа на ровный и быстрый бег.
– Девять – уши, десять – глаза. Глаза, глаза, откройтесь!
Она открыла глаза, и спальня вокруг нее осветилась ярким сиянием, стала какой-то новой и – во всяком случае, на краткий миг – такой же прелестной, какой она показалась Джесси, когда они с Джералдом проводили свое первое лето в этом доме. В 1979 году, который когда-то показался небывалым чудом, а теперь затерялся в далеком прошлом.
Джесси посмотрела на деревянные серые стены, белый потолок с отсветами на нем и два больших окна, между которыми стояла кровать. Одно выходило на запад, сквозь него были видны веранда, сосны и голубая чаша озера. В другом окне открывался менее романтический пейзаж: дорога и ее старый «мерседес», после восьми лет службы начавший неумолимо ржаветь.
Прямо перед собой на вешалке у противоположной стены она увидела батик и равнодушно отметила, что это подарок Норы к ее тридцатилетию. Она не могла разобрать поблекшую надпись красным, но знала, что там стояло: NEARY,83. Еще один год из фантастики.
Рядом с вешалкой висела (и обычно надоедливо звенела, цепляясь за одежду, о чем она не решалась сказать мужу) пивная кружка Джералда, обычная пивная кружка, однако он испытывал по поводу этой кружки ненормальную гордость и пил из нее первое летнее пиво, когда они приезжали сюда в июне. Это была одна из тех странных церемоний, которые заставляли ее задолго до сегодняшних игр всерьез задавать себе вопрос, была ли она нормальной, когда вышла замуж за Джералда.
«Кто-то должен был положить этому конец, – подумала она вяло. – Кто-то должен прекратить этот ужас».

* * * 

На кресле рядом с дверью в ванную лежала яркая юбка и блузка без рукавов, которую она надевала сегодня в этот не по-осеннему теплый день; ее лифчик висел на ручке двери. А ноги и простыни перечеркивал яркий отсвет солнца. Это был не правильный квадрат, который обычно ложился на кровать в час, и не прямоугольник, которым тот становился в два часа, а узкая полоса, которая сообщала, что сейчас около четырех. Затем полоса уйдет с кровати на пол, потом уползет вверх на стену, и тени появятся по углам и под столом; эти тени начнут выползать из углов к центру комнаты, поедая свет…
Солнце уходило на запад. Максимум полтора часа, и наступят сумерки, а еще через сорок минут станет темно.
Эта мысль не привела ее в отчаяние – пока, во всяком случае, – однако тоска вновь выпустила когти, и страх подступил к сердцу. Она прикована к кровати, а мертвый Джералд лежит на полу рядом: Джесси представила себя и его в ночной темноте пустого дома и вздрогнула. Человек с бензопилой ушел в свой светлый и теплый дом к жене и детям, собака убежала, осталась только эта чертова гагара на озере для компании – только она и никого более на десять миль вокруг.
Мистер и миссис Бюлингейм проводят первую долгую осеннюю ночь рядом – но в разных мирах.
Глядя на кружку и батик – странных соседей, которые могли сосуществовать только в таком вот дачном коттедже, – Джесси подумала, как легко вспоминается прошлое и как не хочется размышлять о будущем. Настоящее стало более или менее ясным. Хотя оно и не внушало оптимизма, нужно было действовать. Ведь она не могла надеяться на чудо. Нужно попытаться самой выпутаться из этой трагической и дурацкой ситуации. Все-таки не будет этого позора, когда какой-нибудь помощник шерифа отомкнет наручники и спросит, какого черта она тут делает одна и голая.
Ее тревожили еще две вещи. Ей хотелось в туалет, и начинала мучить жажда. В данный момент первое желание было сильнее второго, но муки жажды пугали ее больше. Пока жажда не была сильной, однако она понимала, что если ее не утолять, то через некоторое время наступит смерть от жажды – мучительная смерть.
«Вовсе не забавно умереть от жажды в двадцати метрах от самого большого озера в штате Мэн», – подумала она и покачала головой. Нет, оно, наверное, не самое большое. Самое большое – Дарк-Скор, то озеро, на котором она была с родителями, братом и сестрой много лет тому назад. Когда еще у нее не было внутренних голосов. Многого не было…
Она вновь попыталась отбросить эти мысли. Нет смысла вспоминать о Дарк-Скор, и сейчас, в наручниках, она тем более не станет этого делать. Лучше думать о жажде.
«А что о ней думать, милая? Это же психическое, неподвластное разуму, не так ли? Ты чувствуешь жажду, потому что знаешь, что не можешь встать и напиться. – все очень просто».
Не совсем. Она нанесла мужу удар, который привел его к смерти. Но и в ней самой протекал какой-то биохимический процесс с выделением гормонов; это можно было определить как шок, а естественным следствием шока является жажда.
Джералд был человеком стойких привычек, и одной из его привычек было ставить бокал воды на полку у изголовья кровати. Она повернула голову и увидела – так и есть, он стоит на полке, высокий бокал со следами растаявшего льда на поверхности воды. Бокал наверняка стоит на салфетке, чтобы не оставалось следа от мокрого кружка на дереве, – таков был Джералд с его мелочными заботами.
Увидев бокал, Джесси испытала первый приступ настоящей жажды. Это заставило ее облизать губы. Она сползла вправо, насколько позволяла цепь на левой руке. Ей удалось передвинуться сантиметров на двенадцать на сторону Джералда. Джесси увидела бурые пятна на простыне и задержала на них взгляд, вспомнив, как из Джералда извергалась жидкость в момент агонии. Она поскорее перевела глаза на бокал с надписью, которая рекламировала какой-то сорт пива.
Медленно и осторожно Джесси приподнялась, пытаясь дотянуться до бокала. Но не смогла. Кончики пальцев и бокал разделяли всего несколько сантиметров. Приступ жажды – сжимающий гортань, пощипывающий язык – был острым, но недолгим.
«Если никто не придет и я не дотянусь до него, завтра утром я уже не смогу посмотреть на этот бокал».
Эта мысль поразила холодной логикой; она была ужасна. Нет, нет, завтра утром ее тут не будет! Об этом даже нечего думать. Это – нелепость, это…
«Перестань паниковать, – раздался голос Рут. – Этим делу не поможешь!» Но эта мысль не смешна или нелепа. И ее надо как-то принять во внимание… Она, конечно, не умрет от жажды, но может провести много часов в мучениях, если ничего не придумает.
«Да, долго, с затекшими руками.., с жаждой и болью, – вступила в разговор Хорошая Жена. – Но мучения будут тебе наказанием, ведь ты сама навлекла все это на себя, не так ли? Я не хочу быть навязчивой, но если бы ты позволила ему…» – Ты мне надоела, зануда, – сказала Джесси. Она не помнила, отвечала ли вслух этим голосам раньше. Она что, сходит с ума? Впрочем, ей наплевать на это, во всяком случае, сейчас.
Джесси снова закрыла глаза.

Глава 4

На этот раз сквозь плотно закрытые веки в темноте она увидела не свое тело, а всю комнату. О, конечно же, она оставалась в центре пространства – Господи, да, да, Джесси Бюлингейм, почти сорок, 5 футов 7 дюймов, сто двадцать пять фунтов, серые глаза, цвет волос – бронзово-коричневый (она закрасила седину, которая начала появляться лет пять назад, бронзой, и была уверена, что Джералд ничего не заметил); Джесси Бюлингейм, которая неожиданно попала в беду, в настоящее время, вероятно, вдова вышеуказанного Джералда, бездетная, прикованная к кровати этими скотскими наручниками…
Она заставила блуждающую часть своего сознания сконцентрироваться именно на наручниках. От напряжения даже морщина пробежала через лоб к переносице.
Всего четыре кольца, каждая пара с резиновой прокладкой и разделена двенадцатисантиметровой цепочкой, на каждом наручнике серийный номер М-17. Она вспомнила, как Джералд сказал ей, что каждое кольцо может быть приспособлено к форме запястья, чтобы надежнее держать его. Можно укорачивать цепочку до положения, когда руки арестанта окажутся прижатыми запястье к запястью, однако Джералд оставил максимальную длину цепочки.
«Действительно, – подумала она, – ведь это была просто игра, правда, Джералд?» Но прежний вопрос всплыл, и она снова спросила себя, а была ли это для Джералда просто игра?
«Что за баба, – какой-то мужской голос мягко прошептал в ее подсознании, – просто сплошная половая щель…» «Пошел вон, – подумала Джесси, – пошел вон, мерзавец».
Но голос отклонил это предложение.
«Для чего у женщины есть рот и эта щелка? – спросил он из темноты. – А для того, чтобы она могла одновременно писать и пить. Как вы насчет этого, леди?» Нет. К этому издевательскому голосу у нее не было просьб и вопросов. Она подвигала руками в наручниках. Воспалившаяся кожа запястий заставила ее поморщиться, однако боль можно было терпеть, и руки двигались свободно. Джералд мог говорить что угодно, однако он не стал замыкать наручники так, чтобы они поранили руки. Джесси оценила это, и все же наручники прилегали слишком плотно, чтобы из них можно было вырваться.
«Ты уверена в этом?» Джесси провела эксперимент. Она попыталась, сведя ладонь совком, осторожно выскользнуть из наручника, но тщетно. Она попробовала применить силу. Боль стала гораздо ощутимее. Она вдруг вспомнила момент, когда отец захлопывал дверцу их старой машины и туда попала левая рука Мэдди, которая хотела выйти следом за ним. О, как она кричала! Была раздроблена кость – Джесси не могла вспомнить ее название, – но она помнила, как позже Мэдди показывала руку и гордо прибавляла: «А я еще и связку порвала!» «Связка, – подумала она, невольно пытаясь снова выдернуть руку, несмотря на накатывающую боль. – Связка. Черт с ней. Лишь бы вырваться из этих колец, а потом какой-нибудь лекарь соберет, что осталось».
Медленно, постепенно она наращивала усилие, пытаясь вырвать руки из колец. Если бы они продвинулись хоть немного, хоть на сантиметр, основание большого пальца прошло бы сквозь кольца, и тогда можно было бы попытаться рвануть. Она надеялась на это и была готова к боли.
Джесси что есть силы натягивала цепочки. Боль стала адской. Мышцы предплечий напряглись белыми дугами. Пот заструился по лбу и щекам, тонкая струйка побежала под носом. Она слизнула ее языком.
Не боль заставила ее остановиться. Джесси поняла, что на большее у нее нет сил, а наручники так и остались в своем первоначальном положении. Надежда вырваться из колец сверкнула и умерла.
«Ты уверена, что тянула что есть силы? Или ты просто валяешь дурака, потому что боишься сильной боли?» «Нет, – ответила она, открывая глаза, – я тянула изо всей силы, как могла. Правда».
Но голос не замолкал, хотя скорее мерцал, чем звучал: это был некий саркастический вопросительный знак.
На запястьях остались глубокие ссадины – у основания большого пальца и на тыльной стороне кисти, где сталь впилась в кожу, – и теперь они болели, хотя Джесси ослабила натяжение, приподнявшись к спинке кровати.
– О черт, – сказала она дрожащим от боли и отчаяния голосом, – что за наказание!
«Ты действительно вырывалась изо всей силы? Ты в этом уверена?» «Это не важно, – подумала она, наблюдая пляску солнечных отражений на потолке. – Это не важно, и легко объяснить, почему. Если я рвану сильнее, с моими запястьями произойдет то же самое, что случилось с левой рукой Мэдди, когда дверца машины прищемила ее: кости и связки будут повреждены, но вырваться из наручников мне не удастся. И, значит, кроме жажды и цепей, будет мучительная боль. Вот что я думаю: Джералд умер, так и не оседлав меня, но он все равно меня крепко трахнул, это уж точно».
Итак, что еще осталось?
«Ничего», – раздался дрожащий голос Хорошей Жены Бюлингейм, который был голосом человека, стоящего на грани безумия.
Джесси подождала, пока другой голос, голос Рут, поспорит с этим мнением. Но его не было. Рут, по всей вероятности, бросила ее. Джесси должна была теперь позаботиться о себе сама.
«Ну, – подумала она, – что ты станешь делать с наручниками теперь, когда убедилась, что так просто их не скинешь? Что ты можешь еще сделать?» Медленно заговорил юный голос, которому она еще не дала имени:
«Попробовала освободить руки из колец наручников, и это не получилось, однако что можно сделать с другими кольцами? Теми, которые прикреплены к стойкам изголовья? О них ты не подумала?» Джесси оперлась на голову, вдавив ее в подушку, и выгнула спину, чтобы посмотреть на стойки. Она даже не придала значения тому, что смотрит на них снизу. Кровать была довольно большая, чуть длиннее обычной. У нее было какое-то название типа «модель Корт-Джестер» или что-то в этом роде, – с возрастом она все труднее запоминала подобные вещи. В общем, кровать, на которой она теперь лежала, была подходящим местом для траханья, но маловата, чтобы спать на ней вдвоем всю ночь.
Ее и Джералда это вполне устраивало, потому что они спали раздельно и здесь, и в портлендском доме последние пять лет. Это было ее решение: она просто устала от его храпа, который с годами стал невыносимым. В редких случаях, когда у них оставались ночные гости, они с Джералдом спали вместе в этой комнате, испытывая неудобство, обычно же они пользовались этой кроватью только для секса. Вообще его храп не был истинной причиной для отдельных спален; это была дипломатичная уловка Джесси. Настоящей причиной был пот. Джесси сначала не понравился его запах, а потом она просто возненавидела этот ночной пот. Даже если он принимал душ, смесь пота и шотландского виски к двум часам ночи подавляла все другие запахи.
До последнего года их сексуальный ритуал становился все более формальным, после чего следовала продолжительная дремота (эта часть нравилась ей больше всего), затем он принимал душ и покидал жену. Но с марта произошли некоторые изменения. Все эти шарфы и наручники – особенно последние – доводили Джералда до изнеможения, чего никогда не происходило после обычного секса, так что он засыпал подле нее, плечо к плечу. Она была не против, поскольку в основном эти встречи происходили утром и он приносил с собой лишь запах пота, без виски. И Джералд не так сильно при этом храпел, вот что существенно.
«Однако все эти утренние игры с шарфами и наручниками происходили только в портлендском доме, – подумала она. – Мы провели здесь весь июль и большую часть августа, и в тех случаях, когда мы занимались любовью, – их было не так много, надо признаться, – это было традиционное блюдо: Тарзан наверху, Джейн внизу. Мы никогда не играли здесь в эту игру до сегодняшнего дня. Почему?» Возможно, причиной были довольно высокие и неудобные для занавесей окна. Джералд все время говорил о том, что в эти окна надо вставить отражатели вместо обычных стекол; он рассуждал об этом до…
«Да, до сегодняшнего дня, – закончила Хорошая Жена, и Джесси похвалила ее за такт. – Ты права: причиной были именно окна, во всяком случае, в основном. Ему не хотелось, чтобы Фред Лаглэн или Джимми Брукс, нагрянув позвать его играть с ними в гольф, увидели бы, как он трахает миссис Бюлингейм, прикованную к кровати наручниками фирмы „Крэйг“. Хотя Фред и Джимми неплохие парни, но одно слово об этом в округе…» «Старые пердуны, да будет тебе известно мое мнение, – резко вступила она. – И они слишком болтливы, чтобы умолчать о подобной истории. И тут есть еще одно, Джесси…» Джесси не дала ей закончить. Не только Хорошая Жена, но и Рут начала ее раздражать.
Вполне возможно, что Джералд не играл с наручниками потому, что боялся какого-нибудь чудака, который объявился бы у дома ни с того, ни с сего. Чудака?
«Не знаю, – подумала она, – возможно, было в Джералде нечто от сексуального маньяка, но было в нем и нечто хорошее – недаром он опасался, что ситуация может выйти из-под контроля. А ведь именно это и произошло на самом деле, не так ли?» С этим аргументом трудно было спорить.
Она испытала чувство печали и с трудом удержалась, чтобы не бросить взгляд на лежащего на полу Джералда. Она не знала, скорбит ли она о погибшем муже или нет, но она понимала одно: если скорбь и была, то сейчас не время для нее. Просто она вспомнила человека, с которым провела много лет вместе, и воспоминание о том, как он засыпал подле нее после того, как они занимались любовью, было приятным. Она не любила шарфы и ненавидела теперь наручники, однако ей нравилось смотреть на него в те моменты, когда разглаживались черты его крупного румяного лица.
И теперь он спал рядом с ней.., разве не так?
Мысль мелькнула, отозвавшись в руках, и исчезла; Джесси прогнала ее и снова стала изучать изголовье кровати.
Стойки по краям изголовья оставляли ее руки распятыми, однако в этой позе не было неудобства, особенно с учетом запаса цепочек. Между стойками находились четыре горизонтальные планки. Они были деревянные с какими-то довольно приятными узорами. Джералд однажды предложил, чтобы их инициалы были вырезаны в центре изголовья, – он знал человека в Ташмор-Глен, который с удовольствием приехал бы и сделал это, – однако она обдала его холодным душем презрения, и идея увяла. Она показалась Джесси претенциозной и какой-то детской, словно они – школьники, которые рисуют сердечки на партах.
Полка была расположена над изголовьем достаточно высоко, чтобы человек, сидящий на кровати, не ударился о нее головой. На ней стоял бокал Джералда с водой, пара книжек, оставшихся с лета, и кое-какая косметика на ее стороне. Косметика тоже осталась с лета и теперь, видимо, уже засохла. Жаль – ничто не радует женщину – а тем более прикованную женщину – больше, чем румяна «утренняя роза».
Джесси медленно подняла руки к полке и закинула голову, чтобы видеть цепочки. Кольца были укреплены на стойках между второй и третьей планками. Когда она подняла прикованные кисти рук, кольца заскользили по стойкам до третьей планки. Если бы она могла выбить эти планки, она смогла бы просто снять кольца со стоек. Voila…
«Нет, это слишком хорошо, чтобы быть правдой, дорогая, – слишком простое решение, – но ты можешь попробовать. Тоже способ времяпровождения».
Она обхватила верхнюю планку, которая препятствовала движению колец по вертикали, набрала в легкие воздух, задержала его и сделала рывок. Этого было вполне достаточно, чтобы понять: такой способ освобождения тоже не годится: примерно то же самое, что пытаться вытащить стальное кольцо из бетонной стены. Она поняла, что не сможет даже расшатать планку.
«Я могу вертеться на этом ложе пыток хоть десять лет и ничего не добьюсь», – подумала Джесси; ее руки легли на прежнее место, их все так же удерживали цепочки. Она коротко всхлипнула.
«Что мне делать? – спросила она балки потолка и наконец расплакалась в полном отчаянии. – Что же мне делать?!» Как бы в ответ пес снова стал лаять, но на этот раз так близко, что она в ужасе закричала. Казалось, он тут, под восточным окном, прямо на дорожке.

Глава 5

Но пес был не на дорожке, а гораздо ближе. Тень, которая появилась на асфальте перед передним бампером «мерседеса», означала, что пес уже у двери. Она сразу испугалась этой изломанной, чудовищной тени.
«Не будь идиоткой, – урезонивала она себя, – тень выглядит так, потому что солнце садится. Открой рот и издай какой-то звук, только не вопи, ради Бога».

* * * 

Где-то рядом должен быть его хозяин, однако она не очень надеялась на это. Она поняла, что собаку привлекло кухонное ведро с отбросами, находившееся как раз у задней двери в дом. Джералд как-то говорил, что такие ведра являются просто магнитом для любого пса. И этого привлекло именно ведро, и наверняка он приблудный, голодный и несчастный.
Но надо было попытаться.
– Эй! – крикнула она. – Эй! Кто-нибудь там! Помогите мне! Есть там кто-нибудь?
Внезапно пес перестал лаять. Его паукообразная изломанная тень повернулась, двинулась.., и снова остановилась. По дороге из Портленда они с Джералдом ели сандвичи с сыром и салями, и первое, что она сделала, когда они приехали, – выбросила остатки в ведро. Вероятно, именно аппетитный запах салями и масла привлек собаку и пересилил немедленное желание вернуться в лес, как только он услышал ее голос. Голод оказался сильнее страха в собачьей душе.
– Помогите! – крикнула Джесси, хотя что-то говорило ей: кричать не нужно, потому что от этого только станет суше во рту и захочется пить еще больше. Однако голос разума в таких случаях не слышен. Ужас подхватил ее и понес гораздо быстрее, чем залах мяса – собачьи ноги; теперь она неслась на волне истерики и кричала, не отдавая себе отчета:
– Помогите мне!! Кто-нибудь, помогите! Помогите! Помоги-и-ите!
Крик прервался, и она повернула голову направо насколько могла: ее волосы растрепались и перепутались на подушке, прилипли к щекам и шее, глаза лихорадочно блестели. Боязнь того, что ее найдут здесь прикованной, а ее мужа – мертвым на полу, показалась теперь несущественной. Новый приступ отчаяния высветил всю страшную безнадежность ее положения: ей грозила мучительная смерть от голода и жажды. Она не кинозвезда, и это не детективное шоу по кабельному ТВ. Здесь не было камер, юпитеров и режиссера, который раздавал бы указания. Все это было реальностью, и, если помощи не будет, она погибнет.
Никто не ответил на ее отчаянные крики. Не было здесь ни смотрителя, бродящего по берегу озера, ни любопытного дачника, прогуливающегося с собакой (иногда они высматривают, кто из соседей втихаря выращивает марихуану в сосняке). Тут была только эта изломанная, зловещая тень, и ее воображение нарисовало странного пса-паука, балансирующего на четырех тонких, кривых лапах. Джесси сделала глубокий вдох и попыталась снова овладеть собой. Ее гортань была горячей и сухой, а нос и глаза – влажными от слез.
Что дальше?
Она не знала, что делать дальше. Отчаяние навалилось на нее, совершенно лишив ее ум способности конструктивно мыслить. Единственное, в чем она была абсолютно уверена, – это то, что одинокий пес ничем не поможет: он просто постоит у задней двери, а затем уйдет, когда поймет, что больше тут ничего не дадут. Джесси в отчаянии всхлипнула и закрыла глаза. Слезы выползали из-под закрытых век и медленно текли по щекам. В лучах закатного солнца они выглядели, как капли золота.
«Что дальше? – спросила она снова. Ветер свистел на улице, сосны шумели, дверь скрипела. – Что же дальше. Хорошая Жена? Что дальше, Рут? У кого возникли идеи? Я хочу пить, мне надо в туалет, мой муж мертв, и моя компания – только лес, да еще этот пес, чье представление о блаженстве ограничено остатками сандвичей с колбасой. Вскоре он поймет, что блаженство не здесь, и убежит отсюда. И.., что дальше?» Ответа не было. Все внутренние голоса смолкли. Это было плохо – все-таки компания, – но и паника прошла, оставив лишь металлический привкус во рту. Хоть какое-то облегчение.
«Я посплю немного, – подумала она, с удивлением обнаружив, что вполне может это сделать, если захочет. – Я посплю немного, а когда проснусь, возможно, появится какая-то идея. По крайней мере отдохну немного от этого кошмара».
Едва заметные морщины в уголках закрытых глаз и более глубокие на переносице стали разглаживаться. Она ощущала, что плывет по течению. Джесси отдалась этому течению с чувством облегчения и благодарности. И когда ветер снова налетел, он стал еле слышен, и дверь, казалось, стучала совсем далеко: бан-банг, бан-банг…
Ее дыхание, которое становилось глубже и медленнее по мере наступления дремоты, вдруг прервалось. Двери широко открылись. Ее словно ударили, и в первый момент после забытья она совершенно потеряла ощущение реальности. Она почти пришла в себя, и тут эта чертова дверь…
А при чем тут дверь? Что с дверью?
Чертова дверь прервала свое хлопанье, вот в чем дело. И, словно именно эта мысль породила их, теперь Джесси явственно услышала клацанье собачьих когтей по полу в передней. Бродячий пес проник через незакрытую дверь. Он был в доме.
Ей стало страшно.
– А ну, убирайся отсюда! – закричала Джесси, не замечая, что ее измученный голос зазвучал совсем не по-человечески. – Убирайся отсюда, дрянь! Ты слышишь меня? Пошел к черту из моего дома!
Она замолчала, тяжело дыша; глаза ее были широко раскрыты от ужаса. Тело казалось наэлектризованным. Ей почудилось, что даже волосы встали дыбом. Сон мгновенно прошел.
Очередное поскребывание когтей в дверь.., и тишина.
«Я его напугала, он удрал от двери. Наверняка такой бродяга до смерти боится людей и жилья».
«Не уверена, милая, – ответил голос Рут, – вообще-то я не вижу его тени в коридоре».
«Конечно, не видишь. Он просто ушел из дома и побежал в лес. Или вниз к озеру. Напуганный до смерти, бежит, как черт от ладана. Разве не так?» Голос Рут не отвечал. Хорошая Жена тоже молчала, хотя Джесси готова была выслушать их обеих.
– Я действительно напугала его, – сказала Джесси, – не сомневаюсь в этом.
Однако она продолжала лежать неподвижно, напряженно вслушиваясь и ничего не слыша, кроме ударов собственного сердца.

Глава 6

Она не напугала пса.
Он и вправду боялся людей и жилья, Джесси была права, но она не знала, что и он оказался в отчаянном положении. Теперь его прежнее имя – Принц – было полно иронии.
Он встречал в своем одиноком блуждании по берегам озера этой осенью много мусорных ведер, таких же, как ведро Бюлингеймов, и запах салями и сыра из этого ведра был им сразу отвергнут. Аромат был потрясающим, однако горький опыт научил бывшего Принца не доверять запахам: источник аромата еды странным образом обычно отсутствует в этих ведрах.
Доносились и другие запахи; пес улавливал слабое веяние каждый раз, когда ветер рывками приоткрывал заднюю дверь дома. Эти запахи были гораздо слабее того, который шел из ведра, их источник был в доме, однако они были слишком аппетитны, чтобы их игнорировать. Пес знал, что его могут прогнать хозяева, которые почему-то орут и больно могут наподдать своими странными твердыми ногами, однако запахи были сильнее страха побоев. Все могло измениться, если бы он дожил тут до сезона охоты, но пока что орущие хозяева с их твердыми ногами и палками были самым худшим в этом мире, что он мог вообразить…
Он проскользнул в дом, когда ветер приоткрыл дверь, и прошел по коридорчику.., недалеко. Он готов был броситься прочь, как только возникнет опасность.
Хозяином этого дома, он чувствовал, была самка, и она знала о его приближении, потому что он слышал ее крики. Но бродячий пес услышал в ее голосе не угрозу, а страх, и после некоторых колебаний осторожно продолжил путь. Он ждал, что главный Хозяин поддержит ее крик или прибежит сюда, однако этого не произошло. Тогда он вытянул нос и стал принюхиваться.
Сначала он двинулся в направлении кухни. Именно оттуда сквозь приоткрытую дверь доносились эти слабые запахи. Запахи были приятные: кокосовое масло, крекеры, мука (этот последний исходил от коробки в нижнем ящике, в котором голодная мышь проделала дыру).
Перед кухней пес остановился, чтобы прислушаться, не идет ли Хозяин: люди обычно шумят, но они умеют и тихо подкрадываться… В зале не было видно никого, но оттуда шел гораздо более сильный запах, от которого желудок пса сжался в голодной судороге.
Принц осматривал комнату глазами, блестящими от голода и страха, его морда в напряжении дрожала, верхняя губа поднималась и опускалась в нервном спазме, обнажая острые белые клыки. Струя горячей мочи брызнула на пол, помечая комнату – и весь дом – как его территорию.
Он почувствовал запах крови и мяса. Запах сильный, но странный. Наконец, голод подавил все прочее: он должен поесть или подохнет с голоду. Принц медленно пересек зал по направлению к спальне. Запах становился все сильнее… Это кровь, да, но совсем не та кровь! Это кровь Хозяина. И тем не менее запах был слишком богат и сочен, чтобы голодное животное могло отвергнуть его. Пес продолжал красться и, приблизившись к двери спальни, зарычал.

Глава 7

Джесси услышала клацанье когтей по полу и поняла, что собака идет к ней. Она начала кричать. Она знала, что, вероятно, самое худшее, что может сделать человек при виде опасного животного, – показать, что его боится, – но ничего не могла поделать. Она понимала, что именно привлекло пса в комнату.
Джесси подтянула ноги, используя цепочки, и заняла полусидячее положение. Ее глаза ни на миг не отрывались от двери в зал. Теперь она услышала рычание пса. От этого звука что-то оборвалось у нее внутри…
Пес остановился в дверях. Там уже собирались тени. Собака была небольшая, но сильная. Две оранжевые искры от заходящего солнца мелькнули в ее глазах.
– Вон отсюда! – закричала Джесси в испуге. – Вон! Вон! Пошел! Тебя никто не звал сюда! – Она говорила смешные слова.., но в данных обстоятельствах любое слово было бы смешным. «Сейчас я попрошу его достать ключи с полки», – подумала она вдруг ни с того ни с сего.
Она заметила какое-то шевеление тени у двери: хвост пса пришел в движение. В какой-нибудь сентиментальной книжке это могло бы означать, что пес перепутал голос женщины с кровати с голосом любимой и потерянной хозяйки. Но Джесси знала, что дело не в этом. Собаки виляют хвостом не только тогда, когда демонстрируют дружелюбие, как кошки; они делают это также, когда принимают решение. Пес не обратил особого внимания на ее крик: он просто не доверял этому дому. Пока.
Принц еще ничего не знал о ружьях, но за эти шесть недель он получил уже много жестоких уроков. Например, когда мистер Чарльз Сатлин, адвокат из Брэйнтри, Массачусетс, предпочел оставить его в лесу умирать, чем держать дома и заплатить комбинированный (городской и штату) налог на собак в размере семидесяти долларов. Семьдесят долларов за беспородную тварь было слишком много, полагал мистер Сатлин. Правда, он только что приобрел моторку, и, если сравнить цену на лодку и налог, конечно, он мог бы заплатить его, однако дело было не в том. Моторка была запланированной покупкой, он о ней два года мечтал, а собака – случайным приобретением, совершенным под влиянием чувств, так сказать: он купил ее по дороге в Харлоу у овощной лавки. Он никогда бы не взял ее, если бы его дочка не была с ним и не полюбила вдруг этого щенка.
– Этого, папа! – указала она пальчиком. – Вот этого с белым пятнышком на носу – он стоит сам по себе, как Маленький Принц.
Ну, он и купил ей этого щенка – никто не может сказать, что он отказывает в удовольствии дочке, – но семьдесят баксов (а то и все сто, если Принца отнесут к разряду Б – больших собак), – нет, это слишком большая сумма, если речь идет о беспородной твари, которая появилась без всякой бумажки. Он явно лишний, решил мистер Сатлин, когда пришло время уезжать с дачи на озере.
Принц будет счастлив бегать по дикому лесу, который станет его королевством. Да, именно так, сказал себе мистер Сатлин в тот последний день августа, когда он съехал с Бэй-Лэйн на узкую лесную дорогу, остановил машину на пустынном берегу и, отойдя от нее на десяток шагов, свистнул собаке, лежавшей на заднем сиденье. А у Принца сердце дрожало от предвкушения странствий – это было видно, стоило только бросить на него взгляд. Сатлин понимал, что тешит себя чушью, усыпляя угрызения совести, но когда он залез в машину и оставил Принца на обочине наблюдающим за его отъездом, он насвистывал мотивчик из «Рожденных свободными» весьма лирично: «Рожденные-е свобо-о-одными.., идут на се-е-ердца зо-о-ов…» В ту ночь он спал спокойно, не думая о Принце, который в одно мгновение стал Нищим и провел ночь под упавшим деревом, дрожа от голода и холода и трепеща каждый раз, когда раздавался крик совы или в лесу пробегал зверь.
Теперь пес, с которым Чарльз Сатлин попрощался мелодией из «Рожденных свободными», стоял в дверях спальни летнего коттеджа четы Бюлингейм (дача Сатлина находилась на противоположном берегу озера, и эти две семьи никогда не были накоротке, хотя обычно обменивались кивками на разных городских собраниях в последние два-три года). Его голова была опущена, глаза широко раскрыты, а хвост качался в нерешительности.
Все его внимание было сосредоточено на комнате. Он инстинктивно чувствовал, что запах крови вскоре переборет осторожность. И прежде чем это случится, он должен удостовериться вполне, что тут нет ловушки. Он вовсе не желал оказаться во власти жестоких двуногих.
– Пошел вон! – вновь крикнула Джесси, но из ее рта выходил только жалобный писк. Она не могла заставить собаку уйти таким криком: бродяга каким-то чутьем угадал, что она не сможет встать с кровати и причинить ему вред.
«Какие превратности судьбы, – думала она. – Еще три часа назад я сидела в „мерседесе“ с пристегнутым ремнем, слушала пленку с записью „Рейнмейкерс“ и пыталась вспомнить, что идет в ближайшем кинотеатре. Как мой муж может лежать тут мертвым, если мы по дороге подпевали Бобу Уолкенхорсту? Мы пели: „Еще одно лето, еще один шанс, еще один незабвенный романс…“, мы оба знаем слова этой чудной песни, и как это возможно, что теперь Джералд мертв? Как могла произойти такая перемена? Нет, это какой-то сон. Этого не может быть на самом деле, так не бывает…» Пес начал медленное продвижение внутрь комнаты – ноги напряжены, хвост поджат, глаза широко раскрыты, зубы оскалены. Он ничего не понимал в этом абсурде.
Бывший Принц, с которым когда-то восьмилетняя Кэтрин Сатлин беззаботно играла (во всяком случае, пока она не получила фирменную куклу по имени Марни на день рождения и временно потеряла интерес к псу), был наполовину Лабрадор, наполовину колли.., да, помесь, но далеко не дворняга. Когда Сатлин бросил его на берегу у Бэй-Лэйн в конце августа, он весил сорок фунтов, шерсть его лоснилась и дышала здоровьем, теперь же это была странная смесь черных и бурых клочьев (с характерным признаком колли – белыми пятнами на груди). Он весил теперь вполовину меньше, и ребра его торчали. Одно ухо было разорвано. Полузаживший бурый шрам, память о встрече с колючей проволокой, зигзагом пересекал бедро, репьи впились в шерсть. Несколько дней назад он нашел убитого кабана, но оставил его после первой порции щетины. Он был голоден, но еще не до такой степени, чтобы терзать шкуру кабана.
Теперь он очень хотел есть, и отчаяние охватило его. Его последней пищей были червивые мясные объедки из старого мусорного бака на обочине шоссе 117 два дня назад. Пес, который быстро научился приносить Кэтрин Сатлин ее красный мячик, когда она бросала его на лужайке, теперь умирал от голода.
А тут – прямо перед ним, на полу! – лежало много свежего мяса, и жира, и костей, полных сладкого мозга. Это был королевский подарок голодному Принцу.
Бывший любимый пес Кэтрин Сатлин продолжал приближаться к останкам Джералда Бюлингейма.

Глава 8

«Нет, этого не будет, – сказала себе Джесси. – такого не бывает, так что лежи тихо».
Она начала таким образом успокаивать себя с того момента, когда верхняя часть туловища бродячего пса скрылась под краем кровати. Его хвост заработал сильнее, чем раньше, а затем раздался звук вроде того, как собаки в жаркий день лакают воду. Но этот звук был не совсем таким… Это было скорее облизывайте, чем лакание. Джесси уставилась на быстро двигающийся хвост, и вдруг в ее воображении возникло то, что было скрыто от нее внизу. Бродячий пес с изодранной бурой шерстью и блуждающими голодными глазами лизал кровь ее мужа.
– Нет! – Она повернулась, как могла, и сдвинула ноги влево. – Убирайся отсюда! Оставь его!
Джесси взмахнула ногой в направлении звуков и попала пяткой по спине пса.
Он тотчас отскочил назад, напружинился, его глаза сверкнули. Пасть ощерилась: в сумеречном свете умирающего дня тонкие струйки слюны стекали между его клыков. Пес уже ничего не боялся и бросился на ее голые ноги. Джесси с воплем отдернула их, почувствовав на пальцах горячее дыхание пса. Она опять подобрала под себя ноги, не осознавая, что делает, но чувствуя, как остро ноют мышцы плеч и натертые кольцами запястья.
Пес угрожающе смотрел на нее еще несколько секунд, продолжая рычать. Двери как бы говорили: «Леди, давайте попытаемся понять друг друга. Вы делайте свое дело, а я буду делать мое. Это и называется взаимопониманием. Как вы смотрите на это? Потому что если вы встанете на моем пути, мне придется вас с него убрать. Кроме того, он же мертв – вы знаете это так же хорошо, как и я. Ну зачем же даром пропадать добру, когда я так голоден? Вы бы сделали то же самое. Сейчас вы этого, может быть, не понимаете, но скоро поймете и быстрее, чем предполагаете».
– Вон отсюда! – что есть силы закричала Джесси. Она теперь сидела с руками, разведенными в стороны, и более, чем когда-либо, напоминала распятого Христа. Ее поза – запрокинутая голова, торчащие груди, плечи, отведенные назад так, что казались сломанными ключицы, – выражала полное отчаяние. На лице было написано безумие.
– Пошел вон!!
Пес продолжал смотреть на нее и рычать. Затем он решил, что удар не повторится, и снова наклонил голову. Теперь не было слышно лизания или лакания; Джесси услышала громкий чмокающий звук, напомнивший ей поцелуи, которыми братишка Уилл покрывал лицо бабушки Джоан при встрече после долгой разлуки.
Рычание продолжалось несколько секунд, но оно было глухим, словно кто-то положил подушку на голову пса. Джесси сидела, прислонясь к спинке, и с новой точки могла видеть ноги Джералда, а также его правую руку. Ноги немного подрагивали, словно Джералд пританцовывал в ритм песенке «Еще одно лето» «Рейнмейкерс».
С этой новой точки она лучше видела собаку, и теперь знала, где ее пасть. Она не видела лишь голову. Голова пса была опущена, а задние ноги напряжены. Внезапно раздался глухой звук разрывания чего-то, как надрывный кашель простуженного человека. Джесси застонала. – Не надо.., пожалуйста, не надо. Пес не обратил внимания на просьбу. Когда-то, когда он сидел под столом хозяев и просил объедки, его глаза умильно смотрели на Кэтрин, а пасть щерилась от преданности и смиренного ожидания. Однако теперь Принц забыл хорошие манеры, как и свое имя. Ему надо выжить, а хорошие манеры не способствуют выживанию. Он не ел два дня, тут была еда, и, хотя рядом Хозяйка, которая не разрешает взять еду, у нее ноги маленькие и мягкие, а голос свидетельствует о бессилии.

* * * 

Рычание Принца сменилось глухим урчанием и царапаньем. Джесси видела, как тело Джералда начало шевелиться, передвигаясь из стороны в сторону, словно, мертвое оно или нет, само направлялось в могилу.
У Принца не хватило бы сил сдвинуть тело Джералда, если бы труп лежал на ковре, но Джесси позаботилась о том, чтобы пол натерли перед Днем труда. Их смотритель Билл Данн пригласил парней из фирмы «Блестящие полы и проч.», и они здорово поработали. Они хотели, чтобы миссис вполне оценила их работу и наняла в следующий раз, когда решит привести дом в порядок, и оставили ковер свернутым в чулане, поэтому когда пес потащил Джералда из комнаты, тот заскользил так же легко, как Джон Траволта в «Субботней лихорадке». Единственная проблема состояла в том, чтобы не скользить самому. Длинными, грязными когтями, оставлявшими глубокие царапины на воске, он упирался в доски пола, в то время как зубами вцепился в правую руку Джералда и тащил тело что есть силы.
Волосы Джералда были в беспорядке, видимо, в результате собачьего лизания, но очки прочно сидели на месте. Джесси могла видеть его глаза, полуоткрытые и мутные. Его лицо было похоже на маску в уродливых бурых и красных пятнах, словно даже и мертвый он не мог унять гнев по поводу ее внезапных капризов и изменения планов.
– Оставь его, – попросила она собаку, но ее голос на этот раз был печальным и слабым. Пес даже ухом не повел и не замедлил движения. Он продолжал тащить грузное тело со страшной головой. Теперь оно вовсе не напоминало адвоката Джералда Бюлингейма, – это был просто обезображенный труп, в жирный бицепс которого вцепились собачьи клыки.
Из пасти торчал лоскут кожи. Джесси попыталась убедить себя, что это кусочек обоев, но шрам от прививки мешал это сделать. Теперь она могла видеть толстый розовый живот Джералда с углублением пупка. Руки и ноги волочились, а спина и ягодицы при движении неприятно шуршали.
Внезапно удушье страха было смыто нахлынувшей волной гнева, настолько яростного и сильного, что, казалось, ее ударил электрический ток. Она была рада гневу. Эта ярость не поможет ей выбраться из кошмарной ситуации, однако нужно же что-то, чтобы противостоять чувству ирреальности и шоку.
– Сволочь какая, – произнесла она дрожащим от гнева голосом, – ты, шакал трусливый!
Хотя Джесси ничего не могла достать с правой стороны полки, она обнаружила, что левой рукой может пошарить пальцами на своей стороне. Кроме того, она могла запрокинуть голову, чтобы увидеть вещи, которые трогает рука, – что называется, увидеть краем глаза, – хотя она и так прекрасно знала, что там есть. Ее пальцы легко пробежали по тюбикам и коробочкам косметики, отодвигая коробочки в сторону, забираясь все дальше. Некоторые из коробочек упали на кровать, другие разлетелись по полу. Среди них не было ничего даже близкого к тому, что она искала. Ее пальцы сомкнулись на баночке крема «Нивея», и Джесси подумала на миг, что она подойдет, однако эта баночка была слишком маленькой и легкой, и даже если бы она была из стекла, а не из пластика, то вряд ли могла бы причинить вред псу. Джесси отодвинула крем и продолжила поиск на ощупь.
Когда ее пальцы продвинулись дальше, они наткнулись на округлый край стеклянного, достаточно крупного предмета. Она сначала не поняла, что это такое, но потом вспомнила. Кружка на стене была не единственным сувениром из пивного клуба Джералда. Ее пальцы коснулись еще одного сувенира – стеклянной пепельницы, и единственной причиной, помешавшей ей сразу понять, что это, было то, что пепельница обычно стояла рядом с бокалом на другой стороне полки. И кто-то – возможно, миссис Дал, которая здесь прибирала, а может, и сам Джералд – передвинул ее сюда: вероятно, чтобы вытереть пыль или освободить место.
Джесси ухватилась пальцами за край пепельницы – там оказались две выемки для сигарет. Она закинула руку назад, так далеко, как только могла, потом снова вернула руку, и ей повезло: цепь слегка сползла по стойке, теперь она срезала расстояние, как опытный игрок в регби. Все это произошло без участия сознания: она стала искать, нашла снаряд, бросила, совершенно не раздумывая об этом, что довольно странно для женщины, которая имела тройку по легкой атлетике в течение двухлетнего курса в колледже, и попала в собаку пепельницей, хотя их разделяло почти пять метров, да еще рукой, которая прикована к стойке кровати.
Пепельница пролетела это расстояние, блеснув гербом клуба. Джесси не могла бы с кровати разобрать надпись на ней, но и так знала, что там написано о служении, выдержке и мужестве. Прежде чем упасть на пол, пепельница врезалась в собачий бок.
Пес издал вопль боли и удивления, а Джесси на миг ощутила чувство бешеного, дикарского триумфа. Ее рот открылся для взрыва злорадного смеха, но вышел скорее короткий визг. Она потянулась, освобождая затекшие ноги, снова забыв о боли в плечах и запястьях, которые уже утеряли чувствительность и были на грани перелома. Она еще не ощутила, чем заплатила за бросок, но теперь жила восторгом удачи, чувствуя, что если не даст выход взрыву радости, то задохнется. Она била ногами по постели, дергалась телом из стороны в сторону, волосы ее растрепались, горло захлебывалось криком:
– А-а!!! – кричала она. – Я дала тебе-е-е, а-а-а!
Пес отскочил после удара, а потом и отбежал, когда пепельница упала и загремела по полу. Его слух чутко уловил перемену интонации Хозяйки. Теперь это был уже не страх, а триумф. Скоро она поднимется с кровати. Пес понял, что его побьют, как били не раз в последнее время. Надо бежать.
Он повернул голову, чтобы убедиться, что путь к отступлению свободен, но волнующий аромат свежего мяса и крови снова ударил ему в нос. Его желудок судорожно сжался, требуя еды, и пес заскулил. Он остановился, раздираемый двумя позывами, и это напряжение вызвало у него новую судорожную струю. Чувство страха и неуверенности охватило его, и он начал нервно лаять.
Джесси снова сжалась в комок при звуках этого противного лая – она с удовольствием заткнула бы уши, если бы могла. – и пес почувствовал новую перемену. Запах Хозяйки вновь изменился, в этом свежем запахе уже не было триумфа победы, и пес подумал, что, вероятно, новых ударов не будет. Да и первый-то поразил его скорее неожиданностью, чем болью. Пес сделал неуверенный шаг к руке, которую он выпустил.., к толстому куску мяса в крови. При этом он внимательно наблюдал за Хозяйкой и ее поведением. Его первое впечатление о ней как о беспомощном и безобидном существе могло оказаться ошибочным. Нужно соблюдать осторожность.
Джесси лежала на спине, теперь снова ощущая, как мучительно болят плечи и першит в гортани. Все было напрасно: несмотря на брошенную пепельницу, собака оставалась здесь. И, что хуже, пес снова приближался к телу Джералда. Медленно и неуверенно, но приближался.
Она чувствовала, как внутри ее тела пульсирует смесь отчаяния и ярости, как яд, парализующий члены. Она боялась задохнуться от собственной бессильной ненависти.
– Пошел отсюда, мерзавец, – сказала она псу грудным низким голосом, который дрожал от напряжения. – Пошел или я убью тебя! Не знаю как, но, клянусь, убью!
Пес снова остановился, уставившись в ее мечущиеся зрачки.
– Слышишь – убью! – кричала и металась в постели Джесси. – Убирайся отсюда!
Пес, который когда-то был Принцем малышки Кэтрин Сатлин, перевел взгляд с Хозяйки на мясо; потом снова с мяса на Хозяйку. Он пришел к решению, которое мистер Сатлин назвал бы компромиссом. Он наклонился, одновременно не выпуская из поля зрения Джесси, оторвал кусок мяса от жирного правого плеча того, что когда-то было Джералдом Бюлингеймом, и, рыча, отступил. Рука Джералда дернулась и поднялась, а пальцы указали на «мерседес» у дома.
– Стой! – крикнула Джесси. Это был голос раненого зверя. Он достиг верхнего регистра, где полетел скрежещущим фальцетом:
– Оставь его в покое!!!
Никакого внимания. Пес помотал головой из стороны в сторону, как он делал в играх с Кэтрин, волоча по полу одну из ее резиновых игрушек. Но тут была не игра. Клочья пены слетали с клыков пса, когда его челюсти отрывали мясо от кости. Ухоженная рука Джералда болталась в воздухе. Он теперь был похож на дирижера, который требует от джаза усилить темп.
Джесси снова услышала звук разрываемого мяса и поняла, что ее сейчас вырвет.
«Нет, Джесси! – это был встревоженный голос Рут. – Нет, этого нельзя допустить! Запах приведет его к тебе.., к тебе!» Ее лицо исказила напряженная гримаса – Джесси пыталась совладать с желудком. Звук раздираемого мяса последовал снова, и она взглянула на пса; тот стоял, уперев напряженные лапы, над темной влажной плотью… Она не выдержала, снова закрыла глаза и попыталась закрыть ладонями лицо, забыв о том, что прикована. Ее руки остановились в полуметре одна от другой, и цепочки звякнули. Джесси застонала. Это был стон отчаяния. Это было признание поражения.
Она снова услышала этот страшный, влажный звук разрываемого мяса. Он перешел в довольное чавканье. Джесси лежала с закрытыми глазами.
Пес начал осторожно отступать к двери в зал, при этом его глаза ни на миг не отрывались от Хозяйки дома. В его пасти был окровавленный кусок Джералда Бюлингейма. Если Хозяйка на кровати захочет отнять кусок, она сделает движение сейчас. Пес не умел размышлять – во всяком случае, так, как это слово понимают человеческие существа. – однако сложная система инстинктов весьма успешно заменяла ему мысль, и она говорила совершенно ясно: то, что он сделал, и то, что еще собирался сделать, собаки и люди не делают. Но он был голоден слишком долго. Его оставил в лесу человек, насвистывая тему из «Рожденных свободными», и теперь пес боролся за свою жизнь. И если она попытается отобрать у него кусок, он будет драться.
Пес бросил на нее последний взгляд, увидел, что она не встает с кровати, и, успокоившись, побежал прочь. Он протащил кусок до входной двери и улегся, положив его между лап. Легкий ветер приоткрыл дверь, потом захлопнул ее снова.
Пес бросил на дверь взгляд, удостоверившись, что он легко сможет одним ударом лапы открыть ее и удрать, если возникнет опасность. Решив эту последнюю задачу, он начал есть.

Глава 9

Тошнота проходила медленно, но все же проходила. Джесси лежала, плотно закрыв глаза, и теперь она начала ощущать новый приступ боли в плечах и запястьях. Боль ходила волнами, и Джесси с тоской поняла, что это только начало.
«Я так хочу спать. – подумала она. Это был голос ребенка, испуганный и дрожащий. В нем не было логики, он не взвешивал все за и против. – Я уже почти заснула, когда явилась эта страшная собака, и теперь я снова хочу спать…» Конечно, хорошо было бы сейчас забыться, но она знала, что не уснет. Джесси только что видела, как собака оторвала кусок тела ее мужа, и ужас прогнал сон.
Но оставалась жажда.
Джесси открыла глаза, и первое, что она увидела, был изуродованный Джералд, который лежал рядом с собственным отражением на хорошо натертом полу спальни. Его глаза были все еще открыты и глядели в потолок, но очки теперь сползли, так что одна дужка попала в ухо, вместо того чтобы покоиться на нем. Его голова была заломлена под неестественным углом, теперь левая щека лежала на плече. Между правым плечом и локтем виднелась красная выемка с белыми краями.
– Господи, – прошептала Джесси. Она взглянула в западное окно. Слепящий луч заходящего солнца упал на ее лицо, и она снова закрыла глаза, видя лишь мельтешение красных и черных точек, в то время как сердце гнало и гнало волны крови, приливавшей к векам. Через несколько секунд она заметила, что узоры повторяются. Это было то же самое, как смотреть в микроскоп на окрашенную красным протоплазму. Она решила, что этот повторяющийся узор успокаивает. Когда привычный образ жизни человека разрушается, да еще так внезапно, он должен уцепиться хоть за что-то понятное и предсказуемое. И если этот случайный орнамент, созданный за веками пульсирующей кровью и заходящим октябрьским солнцем. – единственное, что у тебя осталось, будь благодарен за эту малость. Потому что если совершенно не за что уцепиться, если рядом нет ни одной вещи, в которой была бы хоть капля смысла, этот новый порядок вещей бросает человека в пропасть безумия.
Опять эти отвратительные звуки доносились до нее из коридора. Чавканье грязного, голодного пса, пожирающего человека, с которым связаны твои самые яркие впечатления, с которым ты прожила семнадцать лет.
– Ну и дела, – сказала она. – Кошмарные дела. Ее голос потускнел. Он просил дать ему отдохнуть, однако отдыха не было. Вновь возвращалось, накатывало порывами отчаяние. Джесси нуждалась хоть в каком-то просвете. Парень в лесу, видимо, решил, что на сегодня довольно, и выключил свою пилу, но гагара изредка издавала одинокий крик, а ветер становился резче по мере наступления сумерек, хлопая дверью чаще и сильнее.
Но ужаснее всего было чавканье пса, который пожирал плоть ее мужа. Джесси вспомнила, что, пока Джералд расплачивался за сандвичи от Амато, она зашла в соседнюю дверь, где располагался «Мишо маркет». У Мишо всегда была хорошая рыба – такая свежая, что могла бы еще поплавать, как выражалась ее бабка. И она купила аппетитное филе палтуса, чтобы поджарить его, если они останутся на ночь. Палтус подходил вполне, ибо Джералд, который ел только бифштексы и жареных цыплят (плюс эпизодически жареные грибы), вдруг заявил, что хочет палтуса. Она купила рыбу, но съесть ее он не успел.
– Это просто джунгли, – сказала Джесси своим потускневшим, хриплым голосом и поняла, что она не просто думает голосом Рут Нери: она и ощущать стала, как Рут, которая в их студенческие годы могла жить на диете из одних «Мальборо», если бы не было ничего другого.
Голос Рут снова заговорил:
«Помнишь ту песню Ника Лоу, когда ты вернулась домой после занятий по керамике прошлой зимой? Ты слушала и смеялась, помнишь?» Да, она помнила. Помнила эту песню Ника Лоу, в которой были слова вроде «Она была царицей удачи, теперь же стала обедом собачьим» – грустное размышление об одиночестве, посаженное на довольно прыткий, солнечный ритм. Да, Рут права, черт, это было смешно той зимой, но совсем не смешно сейчас.
– Перестань, Рут, – простонала она. – Если уж ты поселилась во мне, имей хотя бы уважение и перестань подкалывать меня.
«Подкалывать тебя? Джесс, милая, я тебя вовсе не подкалываю, я пытаюсь тебя разбудить!» – Наоборот, я не могу заснуть! – возразила Джесси раздраженно. На озере гагара снова крикнула, как бы в подтверждение. – Благодаря тебе, в какой-то мере.
«Да нет же. Ты не просыпаешься – по-настоящему, я имею в виду – уже долгое время. Когда случается какая-то беда, знаешь, Джесс, что ты делаешь? Ты говоришь себе: „О, не надо об этом беспокоиться, это просто дурной сон. Они иногда бывают, но это не на самом деле, сейчас повернусь на другой бок, и все будет нормально“. Вот что ты делаешь, Джесс, понимаешь?» Джесси открыла рот для ответа – надо было обязательно ответить на это, – но Хорошая Жена Бюлингейм заговорила прежде, чем Джесси успела собрать мысли:
«Как ты можешь говорить такую чепуху? Ты невыносима! Уйди!» Голос Рут снова рассыпался в издевательском смехе, и Джесси подумала, как неприятно и странно слышать в собственной голове смех старой подруги, которая исчезла из виду давным-давно и находится Бог знает где.
«Уйти? Тебе это не нравится, не так ли? Манная каша, папочкина дочка. Как только действительность предъявляет свои права, как только ты осознаешь, что это не сон, ты хотела бы удрать».
«Я и хотела бы удрать, но, к сожалению, не могу. Если хочешь, давай поговорим о Hope Каллигэн».
«Хорошо, – сказала Рут, – поговорим о Hope, твоем терапевте, твоем советчике. О той Hope, которую ты стала посещать, когда бросила живопись, потому что некоторые картины пугали тебя. А это был – так совпало, да? – период, когда Джералд стал терять к тебе эротический интерес и ты стала нюхать его рубашки – не пахнут ли они женскими духами.., ты помнишь Нору, а?» «Нора Каллигэн была лицемерная стерва!» – взвизгнула Хорошая Жена.
«Нет, – возразила Джесси, – у нее были хорошие намерения, ни минуты в этом не сомневаюсь, но она всегда делала на шаг больше, чем нужно, задавала один лишний вопрос».
«Но ты говорила, что очень любишь ее. Разве ты мне это не говорила?» – Я не хочу думать. – сказала Джесси. Ее голос молил. – И я не хочу слышать эти голоса, говорить с ними. Это кошмар.
«Все равно послушай, – сказала Рут мрачно, – от этого не убежишь, как ты убежала от Норы.., да и от меня, если уж на то пошло».
«Я никогда не убегала от тебя. Рут!» Ну, это просто неправда. Конечно, она сделала именно это: упаковала свои чемоданы и съехала из уютной комнаты, которую они делили с Рут. Она сделала это не потому, что Рут начала задавать ей слишком много вопросов – вопросов о ее детстве, озере Дарк-Скор и о том, что могло случиться тем летом. Нет, только плохая подруга могла бы съехать из-за этого. Джесси переехала не потому, что Рут начала задавать вопросы: у Рут всегда недоставало такта. Поэтому Рут не могла стать настоящей подругой. Рут видела черту, которую Джесси проводит, и тем не менее все время переступала через нее. Как годами позже сделала Нора.
"Ты можешь и теперь убежать, милая, – сказала Рут. – Твой мозг не прикован к кровати, и мы обе это знаем. Ты можешь мысленно удрать, если хочешь, но мой тебе совет – не делать этого. Потому что я – единственный твой шанс.
Если ты будешь лежать и представлять себе, что это просто дурной сон оттого, что ты лежала на левом боку, ты умрешь в этих наручниках. Ты этого хочешь? Ты жила в наручниках и умереть в них хочешь?" – Я не хочу об этом думать! – простонала Джесси в сумрачную пустоту комнаты.
Несколько секунд Рут молчала, однако прежде чем Джесси с облегчением подумала, что Рут ушла, она снова заговорила, раздражая, терзая ее, как терьер тряпку.
«Джесс, ты, наверное, предпочитаешь считать себя сумасшедшей, чем открыть старые секреты, но с тобой все в норме. Я – это ты, и Хорошая Жена – тоже ты.., мы все – это ты, в сущности. Я легко могу представить, что случилось в тот день на Дарк-Скор, когда вся семья была в отъезде, и меня интересует одна вещь, которая не имеет ничего общего с самим происшествием. Мне любопытно узнать: ты действительно готова разделить с Джералдом его участь в когтях пса, который снова явится завтра? Это что – запоздалое раскаяние или мазохизм?» Снова слезы ползли по ее щекам, и она не отдавала себе отчета в том, плакала ли она потому, что ощутила реальную возможность умереть тут, в этом доме, или потому, что впервые за последние четыре года она подумала о другом дачном месте, на озере Дарк-Скор, и о том, что случилось там во время солнечного затмения.
Однажды она почти выдала этот секрет на женской группе по психотренингу… Это было в начале семидесятых, и, конечно же, посещение этой группы было очередной идеей ее подружки по комнате. Джесси отправилась туда спокойной, во всяком случае, сначала. Это было безобидное занятие, еще одна страница удивительного, хотя и выцветшего уже карнавала под названием «Колледж».
Для Джесси первые два года в колледже – особенно с Рут Нери, которая таскала ее по всем вечеринкам, скачкам и выставкам, – были в основном содержательными и веселыми: ей нечего было бояться, а радости сами спешили навстречу. Все это было слишком ярким, чтобы быть повседневностью, – так люди видят мир в горячке. Эти два года, в сущности, были вспышкой в ее жизни.
Вспышка закончилась на том собрании женской группы. Именно там Джесси обнаружила гадкий серый мир, который одновременно предварял ее взрослое будущее, ожидавшее в 1980-х, и нашептывал о темных детских секретах, зарытых заживо в 1960-е… Двадцать молодых женщин собрались в гостиной коттеджа – одни сидели на потертом диване, другие погрузились в большие старые кресла, а большинство сидели, скрестив ноги, на ковре – всего двадцать женщин от восемнадцати до сорока с небольшим. В начале собрания они молчали. Затем на Джесси обрушился гадкий ураган историй об изнасилованиях, кровосмешении, пошлых адюльтерах и жестоких пытках. Она никогда уже не забудет, как печальная и прелестная юная блондинка подняла свитер и показала следы от сигаретных ожогов под грудями.
Так закончился для Джесси карнавал юности. Впрочем, не совсем так. Это было похоже на то, как среди цветущей весны ей показали бы картину серой и унылой осени, которая и была настоящей правдой: ничего, кроме пустых сигаретных пачек и использованных презервативов среди пыльной пожухлой травы… Она увидела эту безобразную картинку в центре ярко раскрашенного холста, и это испугало ее. Думать, что только это ожидает ее в будущем, именно это и больше ничего, было страшно; понимать, что это было также и в прошлом, укрытое ненадежными покровами ее мечтаний, было невыносимо.
Та, юная блондинка тогда объяснила: она не могла ничего рассказать родителям о том, что дружки ее брата вытворили с ней во время уикэнда, который родители провели в Монреале, потому что тогда выяснилось бы, что с ней проделывал в течение года ее брат, а в это родители просто никогда не поверили бы.
Лицо и тон блондинки были совершенно спокойны, а в голосе чувствовалась усталость. Когда она закончила свой рассказ, воцарилось потрясенное молчание – в этот момент Джесси почувствовала, как что-то оторвалось у нее внутри, она услышала сотни голосов призраков, которые кричали в надежде и отчаянии, – и тут слово взяла Рут.
– Почему бы родители тебе не поверили? – спросила она. – Господи. Лив, они прижигали тебя горящими сигаретами! У тебя же были сигаретные ожоги – улики! Так почему бы они тебе не поверили? Они тебя не любили?
– Нет, – ответила блондинка, – отец и мать любили меня. И до сих пор любят. Но им и в голову не могло прийти такое о моем брате Барри и обо мне. Это убило бы мою мать.
И тогда Джесси почувствовала, что у нее вот-вот начнется истерика, если она не уйдет отсюда. Она встала, точнее, выпрыгнула из своего кресла так резко, что чуть не опрокинула его, и вихрем выскочила из комнаты, понимая, что привлекла общее внимание. Но ей было совершенно наплевать, что они там думают.
А важно было то, что солнце, вечный источник тепла и света, исчезло, и если бы она рассказала, ей бы не поверили: Бог добр и не допустил бы этого.
Она убежала из комнаты через кухню и выбежала бы на улицу, но задняя дверь была заперта. Рут бросилась следом, крича, чтобы она остановилась. Но Джесси остановилась только из-за проклятой закрытой двери. Она прижалась лицом к холодному темному стеклу, секунду подумав – да, это длилось только секунду. – а не разбить ли его головой, разрезав лицо и горло, – лишь бы любой ценой вырваться из этого чудовищного заколдованного круга будущего и прошлого, но в конце концов она потеряла сознание и сползла на пол, неловко подогнув ноги в тесной мини-юбке, которую тогда носила. Рут села рядом и положила руку ей на плечи, обняла ее, погладила по волосам, привела в чувство.
Теперь, в летнем доме на берегу озера Кашвакамак, она думала о том, что произошло со спокойной и печальной блондинкой, которая рассказала им о своем брате Барри и его приятелях – ребятах, которые наверняка полагали, что женщина существует исключительно для телесного развлечения. Вот почему прижечь ей грудь сигаретой было нормально. Ведь она была девчонкой, которая трахалась с братом, но почему-то не хотела этого делать с его дружками.
– Помогите мне. – бессильно сказала Джесси глухому дому. Сейчас, когда она вспомнила блондинку с печальным лицом и мелодичным голосом и круглые следы от старых ожогов на ее очаровательных грудях, Джесси не могла уже выбросить ее из головы. Она понимала, что спокойствие блондинки было единственным средством отключиться, спастись от психической травмы, которую ей нанесли. Лицо блондинки каким-то образом стало ее лицом, и, когда Джесси заговорила, ее голос был слабым и дрожащим голосом человека, у которого отняли Бога.
– Пожалуйста, помогите мне.
Ей ответила та часть ее сознания, где таилась Рут Нери. Голос теперь звучал доброжелательно и мягко.., но не слишком обнадеживающе.
«Я попробую, но ты должна мне помочь. Догадываюсь, что ты хочешь сделать, и у тебя будут неприятные мысли. Ты готова к этому?» «Дело не в мыслях, – сказала Джесси, дрожа. – Я устала быть Хорошей Женой Бюлингейм. Я хочу от нее убежать».
«Ты могла бы заставить ее молчать, – сказала Рут. – Она ведь важная часть твоего и – ну, нашего – существа, Джесси, и она в целом неплохой человек, однако она вынуждена была временами прятаться и разучилась по-человечески общаться с людьми. Ты будешь оспаривать это?» Джесси не хотела оспаривать ни это, ни что-то другое. Она слишком устала. Свет, падавший сквозь западное окно, становился все более горячим и красным по мере приближения заката. Ветер гнал листья, вихрил вокруг пустой веранды – всю мебель оттуда убрали в дом на зиму. Сосны гудели; задняя дверь хлопала: пес после длительной паузы возобновил свое громкое чавканье.
– Как я хочу пить, – сказала Джесси безнадежно.
«Не думай об этом».
Она повернула голову, почувствовала прощальное тепло солнца на левой стороне шеи и снова открыла глаза. Перед ними стоял бокал с водой Джералда, и из ее горла вырвался крик смертельно раненной птицы.
«Бери пример с собаки, – сказала Рут. – Собака делает то, что должна делать, чтобы выжить, и ты должна заняться спасением своей шкуры».
«Не знаю, смогу ли», – сказала Джесси.
«Думаю, сможешь, милая. Если ты могла замести под ковер то, что произошло в тот день, когда солнце исчезло, значит, ты что угодно сможешь».
В какой-то миг она поняла, что может стать хозяйкой своих воспоминаний, если по-настоящему этого захочет. Секрет того дня никогда по-настоящему не тонул в ее сознании: в лучшем случае он был под замком, но не в морской бездне. Тут была своего рода добровольная амнезия. Если бы она захотела вспомнить тот день, когда ушло солнце, она смогла бы это сделать.
Ее внутренний взор вдруг увидел картину потрясающей ясности: кусок стекла в каминных щипцах. Рука в перчатке поворачивает его в огне горелки.
Джесси напряглась и стерла картину.
«Давай-ка договоримся раз навсегда, – подумала она. Она полагала, что говорит с голосом Рут, но не была в этом уверена. Она вообще ни в чем не была больше уверена. – Я не хочу вспоминать. Поняла? События того дня не имеют ничего общего с днем сегодняшним. Это – пустое занятие. Можно, конечно, провести параллель: два озера, два летних коттеджа, два случая сексуальных извращений, но воспоминания о том, что произошло в шестьдесят третьем году, никак не помогут сейчас, только прибавят уныния, вот и все. Поэтому давай просто оставим это, ясно? Давай забудем озеро Дарк-Скор».
«Что скажешь. Рут?» – спросила она тихо, и ее взгляд переместился на батик у двери в ванную. На миг там появилась маленькая девочка, вдыхающая аромат лосьона и глядящая сквозь кусочек темного стекла на небо, – и тотчас исчезла.
Она смотрела на батик еще несколько секунд, чтобы удостовериться: воспоминания действительно ушли и не вернутся, а потом снова взглянула на бокал Джералда. Невероятно, но остатки льда все еще плавали на поверхности воды, хотя в комнате скопилось и надолго еще сохранится тепло уходящего дня.
Джесси опустила взгляд на бокалу, посмотрела на его отпотевшие стенки. Она не могла видеть салфетку, на которой стоит бокал, – ее скрывал край полки. – но могла представить себе мокрое пятно, образующееся по мере того, как капельки влаги стекают по стенкам бокала вниз и скапливаются там.
Она облизнула губы, но жажда стала еще мучительней. Дотянуться до бокала она никак не может. Действительно, близок локоть, да не укусишь.
«Не сдавайся так просто, – послышался голос Рут. – Если ты смогла шмякнуть этого пса пепельницей, еще раз попробуй достать бокал. Может, получится?» Джесси снова подняла правую руку и потянулась ею как можно дальше, насколько позволяли наручник и ноющее плечо, но не хватало пяти-шести сантиметров. Она сглотнула, ее лицо исказилось гримасой боли.
«Видела? – спросила она. – Теперь ты довольна?» Рут не ответила, но Хорошая Жена была тут как тут. Она не настаивала, а утешала, и Джесси снова подумала – как странно ощущать часть своего сознания, которая так вот утешает, словно она действительно совершенно отдельная особь.
«Если бы у меня было еще несколько голосов, – подумала Джесси, – мы бы могли устроить тут целый спектакль».
Измученная женщина снова посмотрела на бокал, потом вжалась спиной в полушки, чтобы иметь возможность изучить полку снизу. Она не примыкала к стене, а лежала на четырех металлических кронштейнах, которые имели форму "L".
Джесси была уверена, что полка не прикреплена к ним. Она вспомнила, как однажды Джералд говорил по телефону и машинально оперся о полку; противоположный конец ее стал подниматься, и если бы Джералд не убрал немедленно руку, он опрокинул бы полку.
Мысль о телефоне отвлекла ее внимание на секунду. Телефон стоял на журнальном столике у восточного окна, из которого открывался вид на подъездную дорожку и «мерседес»: с тем же успехом он мог находиться на другой планете, учитывая ту пользу, которую можно было извлечь из его существования. Ее глаза вернулись к нижней поверхности полки, осмотрели сначала саму доску, а потом кронштейны.
Итак, когда Джералд оперся на один конец полки, другой ее конец поднялся. Значит, если она надавит на свой конец полки, противоположный конец поднимется, и бокал воды…
– Он может сползти, – сказала она в задумчивости. – он может сползти сюда, ко мне…
Конечно, он с той же долей вероятности может соскользнуть вбок и упасть на пол, наткнуться на какое-то препятствие и опрокинуться, прежде чем передвинется к ней, однако разве не стоит попытаться?
«Разумеется, – подумала она, – разумеется; правда, я планировала сгонять в Нью-Йорк на моем „лирджете“, пообедать в „Четырех сезонах“, протанцевать всю ночь напролет в „Бердленде“, – но с мертвым Джералдом это будет несколько не то. Кроме того, все хорошие книги стали недоступны, – если уж на то пошло, и все плохие тоже, – и я должна попытаться добыть утешительный приз».
«Отлично, но как ты намереваешься это сделать?» «Очень аккуратно, – сказала она, – вот как».
Джесси снова подтянулась на цепочках наручников и внимательнее осмотрела бокал. Плохо было то, что она не видит поверхности полки. Она прекрасно знала, какие вещи находятся на ее половине, но что лежит у Джералда и на ничейной полосе в центре? Ничего странного, что она не помнит: только фотографическая память могла бы зафиксировать все предметы, лежащие на полке над кроватью. И кто мог подумать, что такие сведения пригодятся?
«Да, теперь они бы пригодились. Я живу в мире, где изменились все ценности».
Именно. В этом мире бродячая собака могла быть страшнее Фредди Крюгера, телефон находился в Зоне Сумерек, а оазисом в бескрайней пустыне, к которому стремятся тысячи страждущих бродяг в сотнях романов, сделался бокал с водой и остатками льда, дрейфующими на поверхности. В этом новом мире полка над головой стала единственной дорогой жизни, и какая-нибудь случайно оставленная книжка-триллер могла оказаться роковой преградой.
«Тебе не кажется, что ты несколько преувеличиваешь?» – спросила она себя. Однако на самом деле тут не было преувеличения. Это будет длительная и сложная операция, но если на пути бокала окажется хоть малейшее препятствие, то она закончится провалом. Никакой гениальный Эркюль Пуаро не сможет вычислить, что находится на полке, а без этого бокал может опрокинуться на любом миллиметре своего пути. Нет, она не преувеличивает. Все жизненные ценности действительно непостижимым образом трансформировались: она вспомнила фантастический фильм, в котором герой стал уменьшаться и в конце концов стал таким маленьким, что жил в кукольном домике дочери и больше всего боялся семейного кота. Ей надо было быстро освоить новые правила и жить по ним.
«Не теряй мужества, Джесси», – прошелестел голос Рут.
– Не волнуйся, – ответила она, – я попытаюсь. Просто всегда полезно знать, с чем воюешь. Тогда это совсем другое дело.
Она вытянула правую руку вверх так высоко, как только смогла. В этом положении она напоминала знак внимания. Кончиками пальцев она стала исследовать поверхность полки со своей стороны, там, где бокал должен был закончить скольжение.
Она ощутила край какой-то толстой бумаги и пощупала ее, размышляя, что это такое. По первому впечатлению это был листок из блокнота, обычно лежавшего на телефонном столике, но его листки были тоньше. Ее взгляд еще раньше упал на журнал – «Тайм» или «Ньюсуик», Джералд принес их оба, – который лежал обложкой вниз около телефона. Она вспомнила, как быстро он просмотрел один из журналов, пока раздевался. И этот кусок бумаги был, видимо, одним из тех вечно раздражающих подписных листков, которые всегда прикрепляются или вкладываются в журналы. Джералд часто откладывал эти листки для последующего использования в качестве книжных закладок. Это могло быть и что-то другое, но Джесси решила, что в любом случае это не меняет ее планов, поскольку листок все-таки слишком тонок, чтобы опрокинуть бокал. В радиусе действия ее растопыренных пальцев больше ничего вроде бы не было.
– Ладно, – сказала она. Ее сердце снова громко застучало: она представила, как бокал падает и с грохотом разбивается об пол, но усилием воли стерла картинку. – Спокойно, спокойно… Тише едешь – дальше будешь. Все будет хорошо.
Держа правую руку в прежнем положении, хотя положение это было неудобным и причиняло дьявольскую боль, Джесси подняла левую руку и обхватила край полки за последним кронштейном на своей стороне.
«Поехали», – подбодрила она себя и начала давить на полку левой рукой. Но ничего не произошло.
Возможно, плечо рычага маловато, и не хватает силы поднять противоположный конец полки. Вся проблема в этой чертовой цепочке.
Это было похоже на правду, но не помогало что-либо сделать с полкой. Своеобразная задачка из занимательного учебника физики, но ценой решения станет жизнь или смерть. Она, конечно, могла приподнять полку на своем конце снизу, но тогда бокал двинулся бы в другом направлении, на сторону Джералда.
Внезапно поднялся ветер, из коридора до нее снова донеслись звуки чавканья.
– Ты что, издеваешься надо мной, сукин сын? – Джесси зарыдала. Боль пронзила ее гортань, но она не могла остановиться. – Первое, что я сделаю, когда выберусь из этих чертовых наручников, – разможжу тебе башку!
«Странные слова, – подумала она, – странные слова для женщины, которая даже не помнит, где находится ружье Джералда – то, которое осталось ему от отца, – тут или в городском доме».
Тем не менее на некоторое время за дверью наступила тишина, словно пес трезво и всерьез анализировал прозвучавшую угрозу.
Затем чавканье и рычание возобновились – очевидно, пес не принял всерьез ее слова.
В правой руке Джесси стала нарастать боль; это заставило ее действовать немедленно.
Она повернулась на левый бок и вытянула руку, насколько позволяла цепь. Затем снова надавила на край полки. Никакого результата. Она надавила сильнее… Уголки ее рта опустились, глаза были полузакрыты – выражение лица ребенка, который готовится принять горькое лекарство. И как раз в тот момент, когда ее затекшая рука была готова отступить. Джесси почувствовала на полке легкое движение. Первая победа.
Джесси оставила полку и вытянулась, давая мышцам отдохнуть. Она не хотела, чтобы в критический момент их свела судорога: и без этого хватало проблем. Когда Джесси почувствовала, что готова повторить попытку, она помахала левой ладонью в воздухе, чтобы высохла влага, потом вытянула руку вверх и снова захватила полку. Время пришло.
«Надо быть осторожной. Бокал сдвинулся, тут нет сомнения, и подвинется дальше, однако эта операция отнимает все силы, и даже если я смогу передвинуть бокал.., если это вообще возможно, когда силы на исходе.., легко сделать непоправимую ошибку».
Это верно, но загвоздка была еще и в том, что она не могла определить нужный угол наклона.
Джесси вспомнила, как они катались на качелях с сестрой Мэдди на площадке за фолмутской школой, – в то лето они вернулись с дачи раньше, и ей казалось, что они весь август провели с Мэдди на этих качелях, – и они достигли вершины в искусстве качания. Мэдди была полнее, и ей это давалось с трудом.
Теперь у Джесси появились другие качели. «И, что бы ни говорила Библия о том, что не следует давать левой руке забыть о том, что делает правая, твоя левая рука стала метательницей пепельниц, а правая должна стать хватательницей бокала, Джесси. И самое главное теперь – эти несколько сантиметров полки, на которых ты можешь перехватить его. Если бокал проскользнет чуть дальше, будет совершенно не важно, остановится он или упадет и разобьется, – он будет одинаково недостижим».
Правая рука не давала забыть о себе – она слишком болела. Другой вопрос, сможет ли она сделать то, что от нее требуется… Джесси наращивала усилие слева медленно и плавно, насколько могла. Капля пота выступила по лбу и закатилась в угол глаза. Дверь снова хлопала, но она была, вместе с телефоном, в ином мире. Тут оставались только полка, бокал и Джесси. Она смертельно боялась внезапного взлета полки, которая могла взвиться ввысь, как катапульта, но Джесси попыталась успокоить себя на этот счет.
«Бояться будешь, когда это случится, милая, а пока не расслабляйся. По-моему, что-то происходит».
Да. Она снова почувствовала легкий сдвиг.., полка теперь приподнялась, ничем не сдерживаемая со стороны Джералда. На этот раз Джесси не ослабила давление, а, напротив, усилила его, так что мышцы напряглись на плечах и дрожали от напряжения. У нее вырвался стон. Казалось, бокал начинает скользить.
В этот момент поверхность влаги в бокале Джералда дрогнула, и она услышала, как остатки льдинок звякнули. Сам бокал не двинулся, и возникла страшная мысль: а что если влага, образовавшая кружок под бокалом, скопилась в таком количестве, что бокал прилип к поверхности полки?
– Нет, этого не должно быть.
Эти слова были произнесены на одном дыхании, как молитва усталого ребенка. Теперь она из последних сил давила на левый край полки.
– Ну, пожалуйста, двигайся!
Дальний конец полки нехотя поднялся, словно колеблясь: верх и вниз. Тюбик с тоном «Макс фактор» свалился с полки и упал около кровати как раз на то место, где раньше, до прихода пса, находилась голова Джералда. И тут ей пришла мысль о новой опасности – ведь при каком-то угле наклона полка просто-напросто соскочит с кронштейнов и полетит, как сани под гору, с бокалом и всем прочим – прямо на нее.
– Двигайся же, черт побери! – крикнула она бокалу в нетерпении. Она забыла о Джералде; она забыла о собаке; она забыла обо всем, кроме бокала, который теперь так наклонился, что вода чуть не переливалась через край, и Джесси не понимала, почему он все еще стоит, как заколдованный.
– Ты что, прирос к полке? Двигайся!
И тут он двинулся.
Его движение никак не подтверждало ее наихудшие ожидания. Она была готова только к неудаче, и успех поверг ее в смятение.
Мягкое скольжение бокала по полке настолько потрясло ее, что Джесси вздрогнула всем телом, и это движение почти наверняка должно было опрокинуть наклоненную полку, о чем она только что себя предупреждала. Ее пальцы уже трогали бокал, и она снова застонала.
Полка начала сползать, затем остановилась, словно обладала разумом и теперь размышляла, делать это или нет.
«Времени мало, милая, – предупредила Рут, – хватай эту чертову штуку, пока не поздно!» Джесси попыталась, однако концы пальцев просто скользнули по влажной поверхности бокала. Казалось, не за что было ухватиться; в действительности у ее пальцев просто не было достаточной свободы, чтобы обхватить этот сволочной бокал. Пальцы скользили, и Джесси поняла, что в таком положении бокал может легко упасть.
«Где твое воображение, милая, неужели ты ничего не можешь сделать по-человечески?» Верное замечание. Бокал стоял там, где надо. Его можно, решила она, взять: неясно, что может этому помешать. Ее короткие, уродливые пальцы – вот что. И почему у нее такие пальцы? Вот если бы они были длиннее, они бы обвились вокруг бокала…
Странная картинка из какого-то старого телеролика мелькнула в ее воображении: улыбающаяся женщина с прической из 1950-х, в голубых резиновых перчатках. «Такие чувствительные, что вы можете схватить цент! – кричала женщина сквозь резиновую улыбку. – Как жаль, что у вас нет пары таких, милая женушка или кто вы там есть! Вы бы могли схватить этот гребаный бокал, прежде чем полка со всем, что на ней стоит и лежит, полетит к черту!» Джесси вдруг поняла: эта улыбающаяся и кричащая женщина в резиновых перчатках ее мать, и у нее вырвался стон.
«Не сдавайся, Джесси! – крикнула Рут. – Тебе уже почти удалось! Клянусь!» Она вложила последнюю каплю оставшихся сил в движение левой руки, одновременно беззвучно шепча молитву, чтобы полка не соскользнула. О Господи, прошу, не дай ей соскользнуть, не теперь, прошу!
Полка соскользнула.., совсем немного, а затем снова застыла, может быть, остановленная кронштейном или неровностью дерева. Бокал тоже подвинулся немного дальше по направлению к ее руке, и теперь – просто безумие – он, этот чертов бокал, тоже, кажется, заговорил. У него был голос, как у городских таксистов: «Боже, леди, что еще вы от меня хотите? Чтобы я отрастил ручку, мать ее за ногу, чтоб я кружкой стал, что ли?» Толчок, и вода плеснула на ее вытянутую правую руку. Сейчас он упадет, теперь это неотвратимо. Она уже ощутила поток холодной воды, обдающий ее спину и голову.
– Нет!
Джесси изогнула правую руку чуть больше, расставила пальцы как можно шире, пока бокал не поместился в захвате ее руки. Кольцо наручника впилось в руку, посылая импульсы острой боли до локтя, но Джесси вся превратилась в терпение. Мышцы левой руки затекли, и рука дрожала, передавая эту дрожь балансирующей полке. Еще один тюбик слетел на пол. Остатки льда слабо звякнули. Над полкой она могла видеть тень бокала на стене.
Еще.., еще немного…
Нет, больше нельзя!
Нужно, нужно еще одно усилие!
Она вытянула правую руку так далеко, как только смогла, и немного сдвинула бокал вправо. Потом она снова попыталась сомкнуть пальцы, чтобы проверить, достаточен ли захват, потому что теперь у нее действительно не оставалось сил. Однако и этого было мало: она чувствовала, как влажная поверхность бокала ускользает… Он превратился в живое существо, какую-то рыбу, которая постоянно выскальзывает из рук, играя, чтобы после этой утомительной игры оставить ее полностью обессилевшей.
«Не отпускай его, Джесси, ты не имеешь права отпускать этот чертов бокал…» И хотя сил уже не оставалось, она вытянула правую руку еще немного по направлению к бокалу. Но и на этот раз, когда пальцы сомкнулись на нем, бокал не сдвинулся.
«По-моему, я схватила его. Не уверена, но, кажется, да… Может быть».
По-видимому, ей это почудилось, она приняла желаемое за действительное, но ей было уже все равно. Джесси не могла далее удерживать полку в этом положении. Она подняла дальний край полки всего на десять – двенадцать сантиметров, а ощущение было такое, словно приходится держать целый дом.
«Как все странно, – подумала она. – Эти голоса, которые, кажется, вытеснили весь мир. Они важны, голоса в моей голове…» Моля небеса, чтобы бокал остался в ее руке, когда она отпустит полку, Джесси отняла левую руку. Полка вернулась в прежнее положение, чуть сместившись. А бокал остался в ее руке, и теперь она видела картонную подкладку. Та прилипла к основанию бокала.
«Господи, не дай мне его теперь уронить, не дай…» Судорога свела левую руку Джесси, заставив ее дернуться назад к изголовью кровати. Ее лицо напряглось так, что губы стали похожи на белый шрам, а глаза – на дрожащие надрезы.
«Подожди… Это пройдет, пройдет…» Конечно, пройдет. У нее достаточно часто бывали судороги, чтобы быть уверенной в этом, но, Господи, как это больно! Если бы она могла помассажировать левый бицепс правой рукой… Это было уже не ощущение предельного изнеможения, а омертвение мышцы.
«Нет, Джесси, это все же только усталость, у тебя такое уже бывало не раз. Просто подожди, и все пройдет. Жди и держись, не разлей этот бокал…» Она подождала, и, после того как прошла целая вечность, мышца левой руки стала отходить и боль начала утихать. Джесси испустила глубокий вздох облегчения и приготовилась пить.
«Пей, конечно, – сказала Хорошая Жена, – но, думаю, ты заслужила немного больше, чем просто несколько глотков холодной воды, моя дорогая. Наслаждайся своим призом.., но наслаждайся с достоинством. И ни в коем случае не пей залпом!» «Ты неисправима, милая», – подумала Джесси, но когда поднесла бокал к губам, то сделала это с достоинством и спокойствием гостя на придворном приеме, совершенно игнорируя высохшее небо и пульсирующую жажду в гортани. Потому что можно было как угодно игнорировать Хорошую Жену – и часто она именно так и поступала, – но вести себя достойно в данной ситуации – это была вовсе не плохая идея. Джесси с таким трудом добыла воду; почему бы не протянуть время, чтобы насладиться этим событием? Этот первый глоток, который смочит сухие губы и одеревенелый язык, будет нести вкус победы.., и вообще, после всех этих передряг, в которые она попала, это будет вкус спасения.
Джесси поднесла бокал ко рту, сосредоточившись на грядущем наслаждении. Ее губы задрожали от предчувствия, пальцы задвигались, и она ощутила, как тик забился в углу рта. Она вдруг почувствовала, как затвердели соски, – обычно это происходило от возбуждения. «Вот секреты женской сексуальности, Джералд, о которых ты даже не подозревал, – подумала она. – Прикуй меня наручниками к кровати, и ничего не произойдет. Но покажи мне при этом бокал воды, и я превращаюсь в страждущую нимфу».
Эта мысль заставила ее улыбнуться, и, когда рука с бокалом внезапно остановилась в футе от ее лица, пролив воду на бедро, которое тотчас покрылось гусиной кожей, улыбка продолжала оставаться на лице. Она ничего не почувствовала в эти мгновения, кроме тупого изумления.
«В чем дело? Что случилось?» «Ты знаешь это сама», – сообщила Рут. Она говорила с сожалением, но спокойно. Да, там, в глубине сознания, Джесси поняла, что случилось, но не хотела признавать это. Некоторые факты были слишком жестоки, чтобы их признать. Слишком несправедливы.
Но к сожалению, они упрямы. Обращенные к бокалу измученные глаза Джесси наполнились ужасным пониманием – цепочка мешает ей дотянуться до воды! Эта цепочка, черт ее дери, слишком коротка. Она совершенно упустила из виду этот очевидный факт.
Джесси вдруг вспомнила ночь, когда Джордж Буш был избран президентом. Они с Джералдом были приглашены на собрание сливок общества в ресторан, который располагался на крыше отеля «Сонеста». Сенатор Уильям Коэн был почетным гостем, а сам избранный президент. Унылый Джордж, ожидался с телеобращением сразу после полуночи. Джералд взял напрокат по этому случаю серый лимузин, который прибыл к их дому в семь вечера, секунда в секунду, но и в десять минут восьмого она все еще сидела в своем лучшем черном платье на кровати и рылась в коробке с драгоценностями, ругаясь на чем свет стоит, потому что никак не могла найти пару золотых серег. Джералд высунулся из двери в нетерпении, желая узнать, почему она задержалась, и, приглядевшись, сказал, что не уверен, но полагает, она ищет те самые серьги, которые сейчас у нее в ушах. Так оно и было. Это заставило ее почувствовать себя маленькой и глупой, что вполне соответствовало его самоуверенной манере держаться.
То чувство было ерундой в сравнении с теперешним.
Она вытянула голову в направлении бокала, выпячивая губы, как страстная красотка в старом черно-белом фильме, и теперь губы были так близко от воды, что она видела крохотные пузырьки воздуха вокруг остатков льдинок, она даже ощущала (или думала, что ощущает) аромат минералки, но не могла приблизить лицо достаточно близко, чтобы сделать глоток. Она почти доставала бокал, однако почти, как говаривал Джералд, на хлеб не намажешь.
«Невыносимо, – услышала она голос Рут. – Это просто издевательство!» Гнев вдруг проснулся в ней и голосом Рут Нери потребовал, чтобы она тотчас швырнула этот бокал через комнату, если уж не в силах отпить воды из него.
«Накажи его, – требовал голос Рут жестко, – и если уж ты не можешь утолить жажду водой из этого бокала, утоли хотя бы свой гнев, глядя, как он разлетается на мелкие осколки, ударившись о стену!» Напряжение ослабло, цепочка провисла, и Джесси отвела руку с бокалом чуть назад, чтобы швырнуть его. Это несправедливо, так несправедливо!
Ее остановил другой голос, участливый голос Хорошей Жены Бюлингейм.
«Может быть, есть другой способ, Джесси? Не сдавайся, погоди, – может быть, можно что-то придумать?» Рут не отвечала, однако была очевидна скрытая насмешка с ее стероны. Рут хотела посмотреть, как будет лететь бокал. Нора Каллигэн наверняка отметила бы, что у Рут избыток мстительности и злорадства.
«Не обращай на нее внимания, – продолжала Хорошая Жена. Ее голос утратил свою обычную безучастность, и теперь в нем было что-то похожее на участие. – Поставь его назад на полку, Джесси».
«И что дальше? – спросила Рут. – Что дальше, Ваша Благопристойность? Что дальше, самая великая и могучая волшебница просторов между Монреалем и Бостоном?» Хорошая Жена Бюлингейм не приняла ее сарказма. Она продолжала говорить, а Джесси и все прочие голоса ее слушали.

Глава 10

Джесси аккуратно поставила бокал на полку, убедившись, что не оставила его на краю. Ее язык теперь напоминал горчичник, а горло воспалилось. Так она чувствовала себя осенью в десятом классе, когда грипп и бронхит навалились на нее разом и она полтора месяца не ходила в школу. Во время этой болезни были бесконечные ночи, когда она просыпалась от странных кошмаров, которые потом не могла вспомнить. Она просыпалась в поту, однако была слишком слаба, чтобы дотянуться до стакана с водой на ночной тумбочке. Она вспомнила, как лежала мокрая от пота, в жару, с сухим горлом и бешено стучащим сердцем. Она лежала и думала, что подлинным мучением был не бронхит, а жажда. Сейчас, годы спустя, она чувствовала примерно то же самое. Ее воображение все время возвращалось к тому моменту, когда она осознала, что не может преодолеть это крошечное расстояние между бокалом и ртом. Перед ее глазами снова появилась картинка пузырьков воздуха вокруг льдинок, и она ощутила слабый запах минералов, таящихся в глубинах озера за окном. Эти образы были мучительны, как зуд в недостижимой точке на спине между лопатками.
Однако она заставила себя подождать. Хорошая Жена Бюлингейм посоветовала ей успокоиться и подождать, несмотря на горящую гортань и все эти мучительные видения. Надо было отдохнуть, чтобы сердце замедлило свой бег, мышцы перестали дрожать и эмоции чуть-чуть утихли.
На улице угасали последние краски, и мир погружался в осенние серые сумерки. На озере гагара послала короткий зов в надвигающийся мрак.
– Заткнись, Серая Птица, – скривилась, как от боли, Джесси. Это прозвучало скрипом дверной петли.
«Ну ладно, милая, – сказала Хорошая Жена. – Теперь, я думаю, время попробовать, пока не стемнело окончательно. Сначала, пожалуй, надо вытереть руки».
Джесси обхватила стойки кровати и терла о них ладони до тех пор, пока они не стали совсем сухими и не заскрипели. Она поднесла правую руку к глазам. Потом осторожно дотронулась до края полки, прямо под бокалом. Постучала пальцами по полке. Цепь задела бокал, и Джесси замерла, ожидая, что он опрокинется, но тот стоял на месте, и она продолжила исследование.
Джесси уже решила, что дальнейшие поиски бесполезны, когда ее пальцы наткнулись на уголок карточки. Она зажала карточку между двумя пальцами правой руки и осторожно сняла с полки. Теперь она могла рассмотреть рекламную картонку.
В верхней части была танцующая толпа. В пространстве между словами, как снежинки, летели конфетти. Карточка сообщала, что «Ньюсуик» празднует День сбережений и она приглашалась для участия в празднестве. Авторы журнала будут держать ее в курсе всех мировых событий, сообщат всю подноготную о мировых лидерах, обширно и детально будут комментировать искусство, политику и спортивную жизнь. Хотя прямо это не было написано, но создавалось впечатление, что «Ньюсуик» поможет Джесси постичь смысл мироздания. А самое поразительное, что эти лунатики из отдела подписки «Ньюсуик» предлагали такие потрясающие условия, что у читателя начинала кружиться голова; если он по этой карточке подпишется на «Ньюсуик» на три года, то сможет получать журнал за половину его стоимости в киосках! Нет денег сейчас? Нет проблем, они вышлют счет.
«Интересно, есть ли у них служба „Скорой помощи“ женщинам, прикованным к кроватям. – подумала Джесси. – Возможно, Джордж Уилл, или Джейн Брайант Куинн, или еще кто-нибудь из почтенных сотрудников будет переворачивать мне страницы: оказывается, в наручниках это делать очень трудно».
И все же, несмотря на иронию, она ощущала что-то похожее на нервное истощение, когда рассматривала эту лиловую карточку с приглашением принять участие в вечеринке, бланком с графами для имени и адреса и маленькими квадратиками с аббревиатурами VISA, VC и АМЕХ.
«Я всю жизнь не придавала значения этим карточкам и даже не представляла себе, что мое здоровье и, может быть, сама жизнь будут зависеть однажды от такой карточки».
Жизнь? Это действительно так? Джесси понимала, что именно так и обстоит дело. Она может находиться тут сколько угодно времени, пока кто-нибудь не найдет ее, и в данной ситуации выбор между жизнью и смертью определялся возможностью сделать глоток воды. Жутковатая альтернатива, но она не выглядела надуманной.
«Все, как и прежде, милая: тише едешь – дальше будешь».
Да.., но кто мог предположить, что перед финишем будет такая пересеченная местность?
Она совершала движения осторожно и медленно и с облегчением отметила, что манипулировать карточкой при помощи одной руки не так сложно, как она опасалась. Это объяснялось удобными размерами карточки – восемь на двенадцать сантиметров, как две игральные карты, положенные рядом, – да и не нужно было никаких сложных движений.
Джесси отставила карточку, держа ее между большим и указательным пальцами, петом безымянным пальцем согнула край по всей длине. Вышло не очень ровно, но это все-таки не конкурс «Умелые руки» и для дела вполне сойдет.
Она повторила операцию. Держа карточку двумя пальцами, согнула край еще на сантиметр. Несколько минут она гнула ее, чтобы получить ровный сгиб. Когда это наконец удалось, у нее получилось нечто похожее на самокрутку.
Джесси попыталась зажать зубами согнутый край своего изделия. Когда она сочла, что дело сделано, она снова стала искать рукой бокал.
«Осторожней, Джесси. Не испорти все теперь своим нетерпением!» «Спасибо за совет. И за идею. Это было гениально – нет, правда, я восхищена. Но теперь я бы хотела, чтобы ты заткнулась до того момента, когда я сделаю глоток. Ладно?» Ее пальцы осторожно дотронулись до гладкой поверхности бокала и бережно обхватили его.
Теперь взять бокал было простым делом. Джесси подняла его на высоту, которую допускала натянутая цепочка. Она заметила, что последние кусочки льда растворились. Время все-таки шло, хотя ей казалось, что оно остановилось в тот момент, когда пес появился в комнате. Но не надо думать о псе. Вообще нужно будет потом попытаться внушить себе, что никакого пса здесь вовсе не было.
«А ты делаешь отличные вещи, подружка!» – послышался издевательский голос Рут.
«Эй. Рут, я пытаюсь держать себя в руках, как и этот чертов бокал, если ты еще этого не заметила! Если некоторые фантазии помогают мне, я не вижу причин от них отказываться. Не выступай, помолчи немного! Отдохни, а я покончу со своим делом».
Но Рут, видимо, не хотела отдыхать.
«Мне скучно! – возразила она. – Черт, заводишь меня лучше, чем старый хит „Бич Бойз“. А ты всегда умела вбить клин, Джесси, – помнишь ту ночь, когда мы вернулись после твоего первого и последнего собрания по психотренингу?» «Я не хочу вспоминать. Рут».
«А я знаю, что не хочешь, так я сама вспомню, чтобы сберечь твои нервы! Ты все говорила, что это блондинка с ожогами на грудях тебя расстроила, она и никто больше, а когда я попробовала напомнить тебе, о чем ты говорила на кухне – как вы с отцом остались одни на озере Дарк-Скор во время солнечного затмения в шестьдесят третьем и как он с тобой что-то там сделал, – я тебе напомнила, и ты приказала мне заткнуться. А когда я не захотела, ты пригрозила дать мне по морде. А когда я снова не захотела, ты схватила твой плащ, убежала и провела ночь не знаю где – возможно, в хибарке Сузи Тиммель ниже по реке, которую мы называли „Отель Сузи“. В конце недели ты бы встретила кого-нибудь из девчонок, которые искали подружку, чтобы вместе снять квартиру. Все очень быстро.., ты вообще всегда быстро принимала решения, Джесс, это надо признать. И, как я уже сказала, ты всегда советовала людям заткнуться».
«Зат…» «Вот-вот! Что я тебе говорила!?» «Оставь меня в покое!» "Это мне тоже хорошо знакомо. Ты знаешь, что меня больше всего обидело, Джесси? Дело было не в доверии: я понимала, что тут не было ничего личного, просто ты чувствовала, что никому не можешь рассказать эту историю, даже себе самой. Обидно было, как близко ты подошла там, на кухне в Ньюуорте, к тому, чтобы рассказать все. Мы сидели, обнявшись, у двери, и ты начала рассказывать. Ты сказала: «Я никогда не могла рассказать об этом, потому что это убило бы мою маму, а если бы и не убило, она бы ушла от него, а я его любила. Мы все любили его, он был нужен нам, и все бы кляли меня, а ведь он практически ничего такого не сделал». Я спросила, кто ничего не сделал, и ты тут же продолжила. «Мой отец, – сказала ты, – мы были на озере Дарк-Скор в день солнечного затмения». И ты намеревалась рассказать мне остальное – я знаю, что ты бы все рассказала, – но в тот момент вошла эта кретинка и спросила:
«Я полагаю, все в порядке?» Так, будто ты выглядела нормально, как человек, у которого все в порядке, – ты понимаешь меня?
Боже, иногда я удивляюсь, как люди могут быть такими бестактными? Я думаю, следует принять закон, по которому каждый должен получить лицензию или по крайней мере разрешение эксперта, прежде чем сможет говорить. А пока не прошел тест на речь, молчи. Это решило бы массу проблем. Но пока дело обстоит иначе, и, когда эта стерва вякнула, ты закрылась. И я никак не могла тебя раскрыть, хотя, видит Бог, я пыталась".
«Тебе надо было просто оставить меня в покое! – возразила Джесси. Бокал с водой начал дрожать в ее руке, а самокрутка из лиловой карточки была готова выпасть из зубов. – Не надо было вмешиваться! Это не твое дело».
«Иногда друзья не могут не беспокоиться, Джесс, – сказал голос Рут, и в нем было столько участия, что она замолчала. – Я думала об этом. Понимаешь, я размышляла, о чем ты тогда говорила, пыталась понять. Я ничего не помнила о затмениях в начале шестидесятых. В то время я часто бывала во Флориде, но больше интересовалась шноркелями и спасательными поясами Дельрея. А тут я занялась астрономией. Мне кажется, я хотела выяснить, не была ли вся эта история просто безумной фантазией, которую навеяла эта девчонка со своими ужасными ожогами. Это не была фантазия. В Мэне было видно полное солнечное затмение, причем оно было видно именно в той полосе, где находился ваш летний коттедж на озере Дарк-Скор. Июль шестьдесят третьего года. Просто дочка с отцом наблюдают затмение. Ты не сказала мне, что добрый папочка намеревался сделать с тобой. Но я знаю, Джесси, две вещи: он твой отец, поэтому он вел себя дурно: а тебе не было еще одиннадцати лет, это пик девственной поры.., и это еще хуже».
«Рут, пожалуйста, остановись. Ты не могла бы выбрать худшего времени, чтобы болтать об этой старой…» Но Рут нельзя было остановить. Рут, бывшая когда-то подружкой Джесси по комнате, всегда говорила то, что хотела сказать, – все до конца. – и та Рут, которая теперь сидела в ее голове, видимо, нисколько не изменилась.
«Ты была несчастна в тот вечер в Ньюуорте, ты плакала в гневе и унижении, и ты сделала меня несчастной. Да, мы иногда виделись после того вечера, но наша дружба кончилась, ведь так? Когда пришло время выбирать между мной и тем, что случилось в шестьдесят третьем, ты выбрала затмение».
Бокал дрожал в руке Джесси сильнее.
– Почему сейчас. Рут? – спросила она шепотом, забыв, что никто не может услышать этот шепот в темнеющей спальне. – Почему сейчас, вот что я хочу знать, хотя в этом воплощении ты действительно часть меня, почему сейчас? Почему именно в тот момент, когда мне важнее всего сосредоточиться?
Самый очевидный ответ на этот вопрос был неприятен: «Потому что в тебе скрывается твой враг, эта человеконенавистница, которая любит тебя такой, какая ты есть теперь: в наручниках, изнывающую от жажды и боли, напуганную и несчастную. Она не хочет, чтобы твое положение улучшилось. И для этого она готова на любые ухищрения».
«Полное солнечное затмение длилось в тот день всего минуту, Джесс.., но в твоем мозгу оно запечатлелось. Там.., оно еще длится, не так ли?» Джесси закрыла глаза и сконцентрировала всю свою волю и внимание на бокале. Теперь она говорила с Рут не как с частицей своего сознания, которая вдруг решила, что это подходящий момент для психоанализа, чтобы поработать над собой, как советовала Нора Каллигэн, но как с другим человеком.
«Оставь меня в покое. Рут. Мы можем, если хочешь, поговорить обо всем этом после того, как я сделаю глоток. Но теперь будь любезна зат.., помолчать!» «Ладно, – ответила Рут тотчас же. – Я знаю, в тебе сидит кто-то или что-то и пытается сделать тебе больно, и он использует мой голос – великая актриса, это уж точно, – но это не я. Я любила тебя и теперь тебя люблю. Вот почему я старалась не оставлять тебя, пока могла… Я была уверена, что нам лучше держаться вместе».
Джесси улыбнулась, да, определенно это была улыбка.
«Теперь попробуй, Джесси, давай!» Джесси переждала секунду, но продолжения не последовало: Рут ушла, во всяком случае, пока. Тогда она снова открыла глаза и подняла голову с торчащей из зубов карточкой-самокруткой. «Господи, помоги мне.., пусть получится!» Бумажная трубочка коснулась воды. Джесси закрыла глаза и потянула ртом. Ничего. Цепкая кошка отчаяния выпустила свои когти. Но в следующую секунду вода наполнила ее рот, холодная, благоухающая, живительная.
Джесси застонала от наслаждения. Она сделала глоток, чувствуя, как вода гладит гортань, потом снова потянула ее. Она ощущала вкус влаги всем существом, как щенок, который сосет мать. Ее трубка была несовершенной и доставляла не струю воды, но отдельные глотки, и большая часть влаги просачивалась наружу. Она понимала это, чувствовала, как капли падают на простыню, но все же на этих глотках из бокала ее мужа сосредоточился сейчас весь смысл ее жизни.
«Не пей все, Джесс, сохрани кое-что на потом». Она не знала, какая из ее подруг-призраков заговорила, да это и не имело значения. Прекрасный совет, но иногда невозможно принять совет здравого смысла, каким бы великолепным он ни был. Иногда организм отметает все хорошие советы прочь. И она открыла кое-что еще: отдаваться таким простым физическим удовольствиям – огромное наслаждение.
Джесси сосала влагу, стараясь не слишком наклонять бокал, хотя понимала, что карточка теперь в ужасном состоянии, вода просачивается и капает на постель, и нелепо продолжать пить, а не дать карточке просохнуть и потом попить еще.
Она остановилась, лишь осознав, что тянет в себя только воздух, причем уже несколько секунд. В бокале еще оставалась вода, однако даже конец трубочки уже не мог ее коснуться. На простыне было большое влажное пятно.
«Я могла бы допить остатки, – подумала Джесси. – Можно было бы исхитриться и опустить трубку в бокал еще на дюйм».
Однако разум уже брал верх. Ее жажда еще не была утолена, но гортань уже не горела, и Джесси чувствовала себя гораздо лучше как физически, так и морально. Мысль стала острее, взгляд – яснее.
Хорошо, что осталось немного воды в бокале. Два глотка воды, конечно, не решат, остаться ей прикованной к кровати или выбраться из этого кошмара своими силами, и, конечно же, они не решают проблемы жизни и смерти, однако, возможно, ей удастся сосредоточиться на главном. Наступила ночь, ее муж мертв, и похоже, что тут придется ночевать.
Не слишком приятная перспектива, особенно если вспомнить о бродячем псе, который явно собирался ночевать поблизости. Джесси стало трудно бороться со сном. Она попыталась найти причины, по которым ей не следовало спать, однако не нашла ничего существенного. Даже мысль о том, что придется спать с поднятыми вверх руками, не убедила ее: она потом подвигает ими до тех пор, пока кровообращение не восстановится. Это не очень приятно, но она не сомневалась, что сможет с этим справиться.
«Кроме того, во сне тебе может прийти идея, – вставила Хорошая Жена Бюлингейм, – так всегда бывает в книгах».
– Может быть, тебе придет, – пробормотала Джесси, – ведь до сих пор идеи приходили только тебе.
Женщина пододвинулась к спинке кровати, насколько могла, и подняла подушку. Ее плечи болели, а в руках, особенно в левой, пульсировала кровь. Мышцы брюшного пресса ныли, устав так долго держать тело в полусидячем положении.., однако Джесси ощущала странное удовлетворение. Она чувствовала довольство и покой.
«Довольство? Как ты можешь быть довольной? Ведь твой муж все-таки мертв, и ты сыграла в этом самую непосредственную роль, Джесси. А если вас найдут? Представь себе, как эта ситуация будет выглядеть в глазах того, кто тебя отыщет? Например, что подумает констебль Тигартен, войдя в эту комнату? И как долго он станет размышлять, прежде чем вызвать полицию штата? Тут, в глуши, они, конечно, думают несколько медленнее – это может занять у него целых две минуты» Она не могла с этим спорить. Это была правда.
«Чему же ты радуешься, Джесси? И как ты можешь быть довольной, находясь в подобном положении?» Она не понимала, почему, но была довольна собой. Джесси подозревала, что это чувство объяснялось в основном физическими причинами: ей очень хотелось пить, и полбокала воды, конечно, подарили ей райское наслаждение.
Но была тут и психологическая причина. Десять лет назад Джесси легкомысленно отказалась от своей работы учителя, уступив наконец доводам Джералда. Он тогда зарабатывал около ста тысяч долларов в год, и, конечно же, в сравнении с этой суммой ее пять – семь тысяч выглядели каплей. К тому же это доставляло массу хлопот с налогами, поскольку налоговые агенты и так шныряли и вынюхивали все вокруг них, не понимая, куда деваются доходы.
Когда она пожаловалась ему на их странное поведение, Джералд посмотрел на нее со смесью любви и удивления. Это не было его коронное выражение «И почему вы, девчонки, такие глупые?» – оно должно было появиться еще лет через пять, – но нечто подобное. «Они видят, сколько я зарабатываю, – сказал он жене, – они видят две большие немецкие машины в гараже, видят фото летнего коттеджа на озере, потом смотрят в твою карточку и видят, что ты работаешь за мелочь. Они не могут этому поверить, это больше похоже на крышу для махинаций, вот они и шныряют тут, и смотрят. Они не знают тебя, как я знаю, вот и все».
Джесси не смогла объяснить ему, что значила для нее эта работа.., а может, он просто не желал слушать. Но все дело в том, что работа, пусть даже по совместительству, заполняла ее жизнь, а Джералд не понимал этого. К тому же эта работа сохраняла некий мост между ее сегодняшней жизнью и прошлой до встречи с Джералдом на том республиканском ленче: тогда она работала учителем английского в уотервильской школе на полной ставке и была хозяйкой своей судьбы. Она зарабатывала себе на жизнь, ее уважали коллеги, и она ни от кого не зависела. Джесси не могла ему объяснить (или он не хотел слышать), что уход с работы, даже временной, лишает ее жизнь смысла.

* * * 

Это чувство потерянности – вероятно, последовавшее и оттого, что пришлось расторгнуть контракт, и оттого, что никак не удавалось забеременеть, – через год с небольшим ушло с поверхности сознания, переместившись в глубину ее существа. Иногда замужество казалось ей большой удачей: молодая учительница выходит замуж за преуспевающего адвоката, чья табличка уже светится на двери (профессиональный жаргон), хотя ему лишь тридцать лет. И вот эта молодая – хорошо, относительно молодая – женщина как-то незаметно вступает в фойе неприятного здания под названием «средний возраст», оглядывается вокруг и вдруг замечает, что она совершенно одна – ни друзей, ни работы, ни детей, что у нее есть только муж, который занят исключительно карабканием по пресловутой лестнице успеха.
Эта женщина, вдруг осознавшая, что ей вот-вот стукнет сорок, – самая подходящая кандидатка, чтобы попасть в беду с наркотиками или связаться с другим мужчиной. Обычно выбирают тех, что моложе. Ничего подобного с ней пока не случилось, но у Джесси всегда было много времени: времени на покупки, письма, занятия (а там были рисование, лепка, поэзия.., и можно было бы завести роман с мужчиной, который учил ее писать стихи, если бы она захотела). И у Джесси еще оставалось время, чтобы позаниматься собой, таким образом она и встретила Нору. Но никогда она не чувствовала себя столь удовлетворенной, как теперь, когда ее усталость и боль стали признаками стойкости, а сон – справедливым вознаграждением: это можно было бы определить как систему жизненных ценностей прикованной женщины.
«Да, Джесс, то, как ты выпила воду, – это был подвиг».
Это снова заговорил незнакомый голос, но Джесси была согласна. Только бы Рут не появлялась. Рут могла быть интересной, но утомляла.
«Мало кто додумался бы, как достать бокал, – продолжал голос, – и сделать трубку из карточки: это было гениальное изобретение. Ты можешь чувствовать себя удовлетворенной. И можешь поспать».
«Но собака». – возразила Хорошая Жена с сомнением.
«Этот пес не потревожит тебя.., черт подери, ты сама знаешь почему».
Да. И причина, по которой пес не станет ее тревожить, лежит на полу в спальне. Джералд теперь стал просто тенью среди других теней, и Джесси была благодарна за это сумеркам. За окном ветер налетал порывами. Его мягкий свист в сосняке успокаивал. Джесси закрыла глаза.
"Но будь осторожнее со снами! – крикнула Хорошая Жена с внезапной тревогой, но ее голос звучал уже издалека. Она повторила:
– Будь осторожна с этими снами, Джесси! Я серьезно!" Конечно, серьезно. Хорошая Жена всегда была серьезна, и одновременно это означало – надоедлива.
«Что бы мне ни приснилось, – подумала Джесси, – это будет не жажда. У меня в последние десять лет было мало чистых побед – в основном разные путчи, – но эта вода была чистой победой, разве нет?» «Именно так, – ответил знакомый мальчишеский голос, и в полусне она подумала, не голос ли это брата. Уилл… Уилл в детстве, в шестидесятые годы… – Да, так оно и есть. Великолепно».
Через пять минут Джесси спала глубоким сном. Ее руки были разведены в форме буквы "V", запястья удерживались цепочками, голова склонилась к правому плечу, которое меньше болело, и мерное посапывание раздавалось в комнате. Но в какой-то момент – после того как спустилась темнота и на востоке появился белый диск луны – пес снова появился в дверях спальни.
Как и Джесси, он теперь ощущал умиротворение, потому что его насущные потребности были удовлетворены, а желудок занят перевариванием пищи. Пес довольно долго смотрел на нее, выставив в ее сторону ухо и пытаясь угадать, действительно ли она спит или только притворяется. В основном Принц ориентировался по запахам: пот высох, и совершенно не было этой адреналиновой вони. Он решил, что она спит. Теперь обойдется без криков и замахов, если он будет осторожен и не разбудит ее.
Он бесшумно подошел к мясу в центре комнаты. Хотя острый голод прошел, мясо пахло вкуснее. Это объяснялось тем, что первая еда разрушила древнее, кровное табу на человеческое мясо, хотя пес этого и не понимал.
Он опустил голову, вдыхая ставшие привлекательными запахи мертвого адвоката с наслаждением истинного гурмана, а затем сомкнул клыки на верхней губе Джералда. Он тянул все дальше, медленно наращивая усилие, отрывая кусок мяса. Лицо Джералда исказилось чудовищной гримасой. Кусок наконец оторвался, обнажив ряд зубов в широкой мертвой ухмылке. Пес проглотил разом вкусный кусок, потом стал лизать кровь. Его хвост снова вступил в дело, двигаясь широкими и медленными довольными взмахами. Два светлых пятнышка прыгали на потолке: лунный свет отражался от двух коронок мертвого Джералда. Эти коронки ему поставили неделю назад, и они еще сияли, как раскаленные угольки.
Пес снова облизал рану, глядя на Джералда почти с нежностью. Потом он вытянул шею примерно так же, как Джесси вытягивала свою, когда вставляла трубочку в бокал. Он обнюхал лицо Джералда, но не просто обнюхал: его нос пропутешествовал, сначала вынюхав слабый запах воска на левом ухе мертвого Хозяина, похожий на запах пола; потом смешанный запах пота и жира в волосах, затем острый, зовущий запах свернувшейся крови. Особенно долго он изучал нос Джералда. И снова это было похоже на трапезу гурмана, который выбирает самые тонкие из блюд. Наконец он вонзил свои острые клыки в левую щеку Джералда, сомкнул их и начал рвать.
На кровати Джесси застонала и начала пробуждаться. Это был стон ужаса.
Пес испуганно поднял голову, его тело инстинктивно осело с ощущением вины и страха. Однако это длилось недолго, потому что кусок мяса уже стал его собственностью, за которую он был готов драться. К тому же пес уже понял, что самка Хозяина совершенно бессильна, а значит, может стонать сколько угодно.
Он опустил голову, снова вцепился в щеку Джералда Бюлингейма и потянул назад, мотая головой вправо и влево. Длинная полоса кожи отделилась от мертвого тела с треском отрываемой клейкой ленты. Теперь Джералд глядел с хищной, победной улыбкой игрока в крупный покер, который только что объявил полный флеш.
Джесси опять застонала. Этот звук сопровождался гортанной, неясной речью во сне. Пес снова посмотрел на нее. Он понимал, что Хозяйка не сможет встать с кровати и прогнать его, однако эти звуки все равно его раздражали. Старое табу померкло, но не исчезло вовсе. Кроме того, его голод был утолен, и теперь он, собственно, не ел, а изучал и обнюхивал. Он повернулся и затрусил прочь из комнаты. А кусок щеки Джералда болтался в его зубах.

Глава 11

14 августа 1965 года. Более двух лет прошло со дня солнечного затмения. Это день рождения Уилла: весь день он делал визиты и торжественно сообщал людям, что прожил теперь по году на каждый тайм бейсбола. Джесси совершенно не понимает, почему для ее брата этот факт имеет такое значение, но если Уилл хочет сравнивать свою жизнь с игрой в бейсбол, значит, ему жизнь нравится.
Какое-то время все, что происходит на дне рождения ее маленького брата, действительно похоже на занимательную игру. Проигрыватель играет Марвина Гэя, и это неплохая песня. «Чем умирать от печали, – поет Марвин, – лучше отправиться в путь.., бэ-йби-и-и…» Било весело. Этот день, по словам тетки Джесси Кэтрин, оказался «лучше, чем музыка скрипки». Даже папа так считает, хотя сначала он не одобрял идею возвращения в Фолмут на день рождения Уилла. Джесси чувствует себя прекрасно, потому что это же она – Джесси Мэхаут, дочь Тома и Салли, сестра Уилла и Мэдди, высказала идею. Это из-за нее они тут, а не в скучном Сансет-Трэйлс.
Сансет-Трэйлс – это семейная дача (хотя после пребывания там трех поколений он стал так велик, что может уже быть назван поселком) на северном берегу озера Дарк-Скор. В этом году они нарушили традицию двухмесячного затворничества там, потому что Уилл попросил мать и отца – тоном засовестившегося хозяина, который не может и далее обманывать своих работяг, – провести день рождения со своими друзьями по школе и семьей одновременно.
Сначала Том наложил вето на эту идею. Он брокер, который проводит время попеременно в Бостоне и Портленде, и он убедил свою семью не верить басням о том, что парни, которые ходят на работу в костюмах, галстуках и белых крахмальных рубашках, проводят время, либо болтаясь по барам, либо диктуя блондинкам-стенографисткам приглашения на ленч. «Никакой работяга-фермер в Эрустаке не работает так тяжело, как я, – не раз повторял он. – Удержаться на рынке непросто, да и не столь все это приятно, что бы там ни говорили». Вообще-то никто и не возражал, и всем им (включая его жену, хотя Салли никогда бы не призналась в этом) его работа казалась скучнее ослиной, и лишь Мэдди имела какое-то смутное представление о том, в чем эта работа заключалась.
Том настаивал, что ему нужен этот отдых на озере, чтобы отойти от стрессов, а у его сына будет еще много дней рождения, на которых соберутся друзья: Уиллу ведь исполняется только девять, не девяносто же. «Да и вообще, – добавил он, – дни рождения с дружками не так интересны, пока ты не настолько вырос, чтобы раздавить бутылку-другую».
Таким образом, просьба Уилла о дне рождения в их городском доме скорее всего была бы отвергнута, если бы не внезапная поддержка со стороны Джесси (чему сам Уилл очень удивился: Джесси на три года старше, и часто кажется, что она не знает, есть ли у нее вообще брат). После ее предположения, что, может быть, было бы неплохо поехать домой – разумеется, только на два-три дня – и устроить вечеринку на траве с крокетом и бадминтоном и японскими фонариками в сумерках, Том начал теплее воспринимать этот план. Он принадлежал к тому типу людей, которые считают себя волевыми, но которых другие относят к разряду старых упрямых козлов, и переубедить его было довольно трудно.
Когда надо было заставить его изменить точку зрения, никому это не удавалось лучше, чем его юной дочери. Джесси находила путь к сердцу отца через некий тайный канал, о котором не ведали прочие. И Салли с полным основанием полагала, что дочь всегда была любимицей отца, а Том думал, что об этом никто не догадывается. Мэдди и Уилл смотрели на это проще: они считали, что Джесси подлизывалась к отцу, а он ее портил. «Если бы отец застал Джесси с сигаретой, – сказал Уилл сестре после того, как Мэдди застали за этим занятием, – он бы ей купил зажигалку». И Мэдди, засмеявшись, согласилась с братом. Ни мать, ни дети не догадывались о тайне, которая связывала Тома и его дочь, как гнилая веревка.
Сама Джесси верила, что ей просто понравилось предложение ее маленького брата, и поэтому она поддержала его. Она не отдавала себе отчета в том, как она ненавидела Сансет-Трэйлс и как жаждала вырваться отсюда. А ведь раньше она очень любила озеро, особенно этот слабый запах минеральных солей. В 1965 году она уже не могла себе представить, что пойдет купаться в озере, даже если наступит жара. Мать объясняла это так: Джесси рано оформилась, как и сама Салли, и в двенадцать лет у нее уже почти совсем женская фигура. Джесси привыкла к своей фигуре и поняла, что ей в ее выцветших джинсах далеко до красоток из «Плейбоя». Нет, дело не в ее груди или бедрах. Это запах.
Но какие бы резоны и мотивы тут ни были, а предложение Уилла наконец было одобрено главой семейства. Вчера они вернулись на побережье, выехав довольно рано по просьбе Салли (которую решительно поддержали обе дочери), чтобы успеть подготовиться к торжеству. И вот сегодня 14 августа, а 14 августа – это апофеоз лета в Мэне, день бледно-голубого неба и белых пушистых облаков, и воздух свеж от солоноватого бриза.
На материке – а это включает весь озерный район, где еще в 1923 году дед Тома построил первую хибару на берегу Дарк-Скор (на этом месте теперь стоит Сансет-Трэйлс), – леса, поля, озера и болота изнемогают от зноя при температуре не ниже 35°С и высокой влажности, а тут, на побережье, только 26°С. Плюс морской бриз, который снижает влажность, а также уносит комаров и мух. На полянке полно детей, это в основном дружки Уилла или девчонки, которые кучкуются с Джесси и Мэдди, и всем весело. Никаких ссор или стычек, и в пять часов, когда Том подносит к губам свой первый «мартини», посмотрев на Джесси, которая с крокетной битой стоит рядом, он говорит Салли: «Я думаю, это была неплохая идея».
«Не то что неплохая, а очень хорошая, – думает Джесси. – Просто великолепная, если хочешь знать».
Прекрасный день. Даже песня, которая доносится из портативного проигрывателя Мэдди (старшая сестра Джесси вытащила его по такому случаю на лужайку, хотя обычно никто не смеет к нему прикоснуться), хороша: Джесси не сказала бы, что ей нравятся песни Марвина Гэя – не более, чем этот слабый запах минеральных солей, который поднимается над озером, когда стоит жара, – но эта песня создает настроение. «Будь я проклят, если ты не прелестная штучка.., бэй-би-и-и»: не очень глубокомысленно, но для хорошего летнего дня то что надо.
День 14 августа 1965 года повторяется в сновидениях спящей женщины, прикованной к спинке кровати в доме на берегу другого озера в сорока милях к югу от Дарк-Скор. Вот она, двенадцатилетняя девочка, нагибается, чтобы ударить по крокетному мячику, не догадываясь, что сзади стоит Уилл, и это момент, на котором сон превращается в кошмар.
Она рассчитывает удар, концентрируя внимание на воротах в полуметре от нее. Это трудный удар, но не невозможный, и, если мяч пролетит сквозь ворота, она сможет догнать Кэролайн. Это было бы чудесно, потому что Кэролайн почти всегда выигрывает в крокет. Но в тот миг, когда она отводит биту, музыка меняется.
«Слушайте все, – поет Марвин Гэй, и Джесси прислушивается, – особенно вы, девочки…» Гусиная кожа появляется на загорелых руках Джесси.
«…разве справедливо, что ты дома в одиночестве, а любимая далеко?.. Нельзя так сильно любить, говорят мне друзья…» Ее пальцы становятся ватными, и она не чувствует биту в руке. Ее запястья зудят, как будто они связаны невидимыми путами; внезапно ее сердце отрывается и летит. Это плохая песня.
«…но я верю, да, я знаю, что именно так надо любить женщину…» Она поднимает глаза на нескольких девчонок, которые ожидают ее удара, и видит, что Кэролайн там нет. На ее месте стоит Нора Каллигэн. В ее волосах играет ветер, на ней желтые полукеды Кэролайн и ее же медальон – тот, в котором маленькая фотография Пола Маккартни, – но это зеленые глаза Норы, и они смотрят на Джесси с глубоким, взрослым состраданием. Джесси вдруг осознает, что Уилл – несомненно, подзадоренный дружками, которые, как и он, перевозбудились от немецкого шоколада и пирожных, – маячит позади нее и замышляет какую-то выходку. Сейчас она готова ему ответить. Она хочет ударить по мячу и успеть повернуться назад, прежде чем Уилл совершит задуманное: она хочет изменить прошлое, но сделать это труднее, чем поднять целый дом за край фундамента, чтобы поискать под ним потерянный мячик.
Сзади кто-то усилил звук в проигрывателе Мэдди, и теперь эта надоевшая песня гремит триумфальным маршем, громко, как никогда раньше:
«Меня так ранит.., эта черная неблагодарность.., где-нибудь, кто-нибудь.., скажите, что это несправедливо…» Она пытается освободиться от биты, выбросить ее, но не может, словно кто-то приковал ее к этой бите.
– Нора! – кричит она. – Нора, помоги мне! Останови его!
(Джесси издает стон, заставивший пса замереть над телом Джералда.) Нора качает головой задумчиво и печально.
– Я не могу помочь тебе. Джесси. Ты сама должна, мы все в конечном счете не можем рассчитывать на чью-то помощь. Обычно я не говорю этого моим пациентам, но в твоем случае, думаю, мы должны быть откровенны.
– Нора! – кричит Джесси. – Как ты не понимаешь! Я не могу пройти через все это снова! Я не могу!
– О, не будь такой глупышкой, – говорит Нора, проявляя внезапное нетерпение. Она отворачивается, словно не может больше видеть возбужденное, горящее лицо Джесси. – Ты не умрешь; это не страшно.
Джесси озирается вокруг, ее глаза безумны (хотя она почему-то не может выпрямиться и повернуться, чтобы огреть битой своего вероломного братца) и видит, что ее приятельница Тэмми Хью ушла, а на месте Тэмми в белых шортах и желтой майке стоит Рут Нери. Она держит в одной руке крокетную биту Тэмми, перевитую красной проволокой, а в другой – сигарету «Мальборо». Ее рот искривлен обычной сардонической усмешкой, но глаза серьезны и полны печали.
– Рут, помоги мне! – кричит Джесси. – Ты должна мне помочь!
Рут делает долгую затяжку, потом бросает сигарету в траву рядом с одной из сандалий Тэмми и говорит, почесывая спину битой:
– Джесс, не паникуй, он же не проткнет тебе задницу, он просто решил пошутить над тобой. Ты же все это уже проходила и знаешь так же хорошо, как я. Так в чем дело?
– Рут, это не просто шутка! Нет! И ты это знаешь! Нет, не слышит ее Рут, не понимает.
– Я ничего не знаю! – кричит ей Рут. В ее голосе слышатся гнев и обида. – Ты же мне ничего не говоришь – ты никогда никому ничего не говоришь! Ты убегаешь от правды, как кролик, который видит тень совы на траве!
– Я не могла сказать! – отвечает Джесси. Теперь она видит тень на траве от кого-то за своей спиной, как будто эта тень рождена словами Рут.
Но это не тень совы, это тень ее брата. Она уже слышит хихиканье его дружков, знает, что он собирается сделать, и все равно не может обернуться – даже двинуться не может. Она не в силах предотвратить то, что должно произойти, и отчаяние заполняет все ее существо.
– Я не могла! – снова кричит она Рут. – Я не могла, ни за что! Это убило бы маму.., разрушило семью.., или то и другое разом! Он сказал! Папа сказал!
– Я не думаю, что это для тебя новость, подружка, но твой палата помер уже двенадцать лет тому назад, в декабре. Так что можешь рассказать все. И подсократи всю эту мелодраму!
Но Джесси не хочет ничего слышать, не хочет обсуждать – даже во сне – любые события своего зарытого прошлого: когда домино начинает падать, известно, чем это кончается. Она затыкает уши, чтобы не слышать того, о чем говорит Рут, и продолжает глядеть на свою подружку по комнате тем же умоляющим взглядом, который часто заставлял Рут (чья болтовня обычно бывала не чем иным, как способом развлечься) рассмеяться и сдаться, и она делала то, что хотела от нее Джесси.
– Рут! Ты должна помочь мне! Ты должна! – Джесси снова бросает умоляющий взгляд.
– Нет, Джесс, я не могу. Все Сузи уехали, время, когда я могла помочь тебе, ушло. Это таинственный полет, Джесси. Ты киска, а я сова. И мы все на борту, пристегните ремни, космический корабль трогается!
– Нет!
Но теперь, к ее ужасу, небо темнеет. Возможно, это солнце зашло за тучу, но она знает, что дело в другом. Это солнечное затмение. Скоро звезды засияют в летнем полуденном небе, и прокричит старая сова. Пришло время затмения.
– Нет! – кричит она снова. – Это было два года назад!
– Ты ошибаешься на этот счет, милая, – возражает Рут Нери. – Для тебя солнечное затмение не кончилось. Для тебя солнце ушло, но не вышло снова.
Она открывает рот, чтобы опровергнуть это и сказать Рут, что она всегда все преувеличивает, как Нора, все время подталкивавшая ее к двери, которую Джесси не желала отворять, а Нора убеждала ее, что настоящее можно улучшить, исследуя прошлое. Будто можно сделать более вкусным сегодняшний обед с помощью остатков вчерашнего. Она хочет сказать Рут то, что сказала Hope в тот день, когда ушла от нее. Действительно, огромная разница: жить с чем-то и быть в плену у чего-то.
«Неужели вы не понимаете, что культ Я – это просто еще один культ?» – хочет она сказать, но прежде чем успевает открыть рот, начинается нападение: появляется рука между ее слегка расставленными ногами, большой палец грубо проникает между ягодицами, и пальцы щупают лобок через шорты. И это вовсе не невинное прикосновение ее брата: рука, которая проникла в промежность, гораздо крупнее руки Уилла и вовсе не невинна. Джесси разворачивается и изо всех сил бьет битой. Дурная песня звучит из транзистора, звезды светят на небе в три часа дня, а (ты не умрешь, это не страшно) взрослые люди дурачат друг друга.
Переполненная яростью, она ждет отца. То, как он поступил с ней во время затмения, сделало ее жизнь кошмаром, и это называют совращением несовершеннолетних. Она не хочет стать наказанием за его деяние; она размахнется крокетной битой и ударит его по лицу, разобьет нос и выбьет зубы, а когда он упадет на землю, придут собаки и съедят его.
Только это не Том, а Джералд. Он голый. Розовый живот адвоката нависает над его инструментом любви. У Джералда в руках пара полицейских наручников. Он протягивает их ей в дневных сумерках. Загадочный свет звезд играет на поднятом лице, и на скуле стоит марка М-17…
– Давай. Джесс, – говорит он, ухмыляясь. – Не делай вид, что ты не знаешь правил. Тебе же нравилось. В первый раз ты кончила так бурно. Могу сказать тебе, что это был самый лучший момент в моей жизни. Теперь я только мечтаю о таком же. А знаешь, почему он был так хорош? Потому что на тебе не было никакой ответственности. Почти всем женщинам гораздо больше нравится, когда мужчина правит, – это доказанный факт, особенность женской психики. Ты кончала, когда твой отец тебя беспокоил, Джесси? Уверен, что кончала. Некоторые женщины могут сказать, когда хотят, а другим нужен мужчина, чтобы сказать им, когда они хотят. Ты из последних. Но все нормально, Джесси, для этого и нужны наручники. Но только на самом деле они вовсе не наручники и никогда ими не были – это браслеты любви. Так надень их, радость моя, надень их.
Она поднимает голову и пристально смотрит на него, не зная, чего хочет: смеяться или плакать. Предмет новый, но риторика супруга слишком хорошо известна ей.
– Эти адвокатские штуки не работают на мне, Джералд, – говорит она, – я слишком долго была замужем за одним человеком. И мы оба знаем, что эти наручники нужны вовсе не мне – они нужны тебе.., для полового возбуждения, если говорить прямо. Так что оставь при себе эту версию женской психологии, ладно?
Рот Джералда кривится усмешкой:
– Неплохо, бэби. Мимо, но все равно чертовски хороший выстрел. Лучшая защита – нападение, не так ли? Наверняка это я тебя научил. Ну ничего.., сейчас у тебя будет выбор. Или надень эти браслеты, или ударь битой и убей меня снова.
Она оглядывается по сторонам и видит в смущении и страхе, что все гости Уилла наблюдают за ее столкновением с этим голым, толстым мужчиной в очках – и это не только ее семья и друзья детства. Миссис Хендерсон, ее наставница на первом курсе колледжа, стоит у графина с пуншем, а Бобби Хэйген, который будет учить ее на старшем курсе, обнимает блондинку, ту самую, у которой был братишка с товарищами.
Барри, вспоминает Джесси. Ее брата зовут Барри, а ее – Оливия.
Блондинка слушает, что говорит ей Бобби Хэйген, но смотрит на Джесси. Ее лицо спокойно, но выглядит несколько отчужденным. На ней кофточка с изображением дикаря, бегущего по улице города. Позади Оливии стоит Кендал Уилсон, который наймет Джесси на ее первую работу в школе, и он ест кусок праздничного шоколадного торта вместе с миссис Пэйдж, ее учительницей музыки. Миссис Пэйдж выглядит довольно симпатично для человека, который умер от удара два года назад за стаканом аперитива.
"Странное собрание, – размышляет Джесси. – Все, кого я когда-то знала, собрались тут, под этим тусклым полдневным небом с горящими звездами, разглядывая моего голого мужа, и пытаются заковать меня в кандалы, в то время как Марвин Гэй поет «Мне нужен свидетель».
Затем начинается что-то невообразимое. Миссис Уэртц, ее учительница в первом классе, начинает смеяться. Старый мистер Кобб, их садовник до пенсии, на которую он ушел в 1964 году, смеется вместе с ней и показывает пальцем. Мэдди присоединяется к общему хохоту, и Рут, и Оливия с ожогами на грудях. Кендал Уилсон и Бобби Хэйген сложились почти пополам от смеха. Они шлепают друг друга по спине и утирают слезы.
Джесси опускает глаза, смотрит на себя и видит что она тоже совершенно голая. По ее грудям идет надпись яркой помадой «Юм-Юм с мятой»: «Папина девочка».
Я должна проснуться, думает Джесси. Если я не проснусь, я умру от стыда и страха.
Но сон не отпускает ее. Она поднимает глаза и видит, что раздражающая ухмылка Джералда превратилась в огромную страшную рану. Внезапно из-за спины мужа высовывается окровавленная морда бродячего пса. Пес тоже ухмыляется, и голова, которая появляется из его пасти, – это голова ее отца. Его когда-то ярко-голубые глаза теперь стали серыми; в них видна холодная усмешка. Вдруг Джесси понимает: это в действительности глаза Оливии, и тут она начинает задыхаться от всепроникающего минерального запаха воды приморских озер, едва заметного, но отвратительного…
Она швыряет биту и бежит, рыдая. Но когда она пробегает мимо жуткого чудища с причудливой цепью, состоящей из отсеченных голов, Джералд щелкает одним из наручников вокруг ее запястья.
– Я поймал тебя! – кричит он, торжествуя. – Поймал тебя, моя гордая красотка!
Сначала она думает, что затмение еще не стало полным, потому что небо продолжает темнеть. Потом она понимает, что, видимо, теряет сознание. Она чувствует глубокое облегчение и благодарность.
«Не будь глупышкой, Джесс. – ты не можешь потерять сознание во сне!» В конце концов ей совершенно безразлично, обморок это или просто более глубокая пещера сна, в которую она вплывает. Важнее то, что она убегает от кошмара, который действует на нее гораздо хуже, чем поступок отца в тот день: она убегает, и облегчение кажется в этой ситуации единственным нормальным ощущением.
Она уже почти проникла в уютную пещеру глубокого сна, когда появился звук – рваный, отвратительный звук, похожий на спазматический кашель. Она хочет убежать от этого звука и понимает, что не может этого сделать. Он как крюк, и этот крюк тащит ее теперь к широкой бледно-серебристой кромке, которая отделяет сон от реальности.

Глава 12

Бывший Принц, который когда-то принес столько радости Кэтрин Сатлин, сидел у кухонной двери уже около десяти минут после того, как в последний раз сходил в спальню. Он сидел, подняв голову, пристально вглядываясь в темноту. В последнее время он жил впроголодь, но сегодня вечером наелся до отвала и немного вздремнул. Но теперь его сонливость прошла. Появилась тревога. Что-то нарушилось в той мистической зоне, где существуют собачья интуиция и ощущения.
Самка Хозяина продолжала стонать в комнате, время от времени слышались отдельные слова, однако на эти звуки пес не обращал никакого внимания. Не они заставили его насторожиться в тот момент, когда он был уже готов снова заснуть. Его здоровое ухо встало торчком, а пасть обнажила два ряда клыков.
Это было что-то другое.., что-то не то… Возможно, там, в темноте, таится опасность.
Когда Джесси начала проваливаться в темноту глубокого сна, пес вдруг вскочил на все четыре лапы, не в силах далее сдерживать растущее нервное напряжение. Он повернулся, распахнул грудью болтающуюся заднюю дверь и выпрыгнул в ветреный мрак. Он уловил странный, незнакомый запах. Именно этот запах указывал на опасность.., явную опасность.
Пес побежал к лесу настолько быстро, насколько позволял его перегруженный желудок. Укрывшись за первым рядом кустов, он почувствовал, что избежал опасности, и залаял. Именно этот лай разбудил Джесси и вернул ее к реальности.

Глава 13

В летние месяцы в начале шестидесятых, прежде чем Уильям научился чему-то, кроме барахтанья на мелководье, Мэдди и Джесси, всегда хорошие подруги, несмотря на разницу в возрасте, ходили плавать к Нейдермайерам. Нейдермайеры имели бассейн и тьму оборудования для плавания и ныряния. Именно там Джесси освоила технику, которая помогла ей занять первое место по плаванию в школьной сборной, а затем в сборной штата. После прыжка в воду с нейдермайеровских вышек в летнюю жару путь наверх из глубины сквозь голубую массу прохладной воды был особенно приятен.
Так же она выныривала из своего тревожного сна.
Наверху ее ожидало потрясение. Она выныривала из глубины сна, не имея ни малейшего представления, где и в каком состоянии она находится. Ей приснился самый страшный кошмар в ее жизни, но это был только кошмар, и теперь он закончился. Однако по мере приближения поверхности она ощутила более холодный слой: мысль о том, что реальность, которая ожидает ее здесь, может быть, не легче кошмара. А то и похуже.
«Что это? – спросила она себя. – Что же может быть хуже того, через что я сейчас прошла?» Она не хотела думать об этом. Ответ был тут, рядом, но ей казалось, что лучше снова уплыть в темные глубины сна. Однако сон уходил. Джесси продолжала медленно выгребать наверх, сказав себе, что о реальности она будет думать тогда, когда окажется на поверхности.
Последний слой, сквозь который она проплыла, был теплый и страшный, как только что пролитая кровь; руки ее не слушались – они были мертвы как камень. Она могла только надеяться, что движением оживит их.
Джесси застонала и открыла таза. Она не имела ни малейшего представления о том, как долго спала, и радиочасы на стенке, ввергнутые в собственный ад вечных повторов (12 – 12 – 12 – пульсировали цифры в темноте, словно время навеки остановилось на двенадцати), не могли помочь ей. Все, что она знала. – это то, что на дворе ночь и луна светит уже не через восточное окно, а с юга.
Теперь ее руки горели от уколов бесчисленных иголок. Обычно ее страшили такие ощущения, но не сейчас: они были в тысячу раз лучше, чем те боли в омертвевших мышцах, которых она ожидала по пробуждении со связанными руками. Через секунду она заметила темное влажное пятно на простыне под ногами и поняла, что тело само позаботилось о своих потребностях, пока она спала.
Она сжала пальцы в кулаки, преодолевая боль, и стала медленно двигать запястьями.
«Это боль от наручников, – подумала она. – Некого винить, кроме себя, милая».
Пес снова начал лаять. Его пронзительный лай болью отдавался в ушах, и Джесси осознала, что именно эти звуки разбудили ее. Лай доносился издалека. Она была рада, что пес покинул дом, хотя это было странно. Возможно, ему было неуютно под крышей после столь долгого пребывания в лесу. Ей показалось, что в этой идее есть смысл.., если вообще тут в чем-то сохранился смысл.
«Соберись с духом, Джесс», – сказала она себе, и ей это в какой-то мере удалось.

* * * 

Ее смутные мысли вдруг оборвались. Ее глаза, которые блуждали бесцельно по темной комнате, остановились на дальнем углу, где тени раскачиваемых ветром сосен танцевали в лунном свете на стене.
Там стоял человек.
Ее охватил такой ужас, которого она никогда не испытывала в жизни. Ужас на миг ослепил рассудок. Она не издала ни звука, мгновенно утратив способность говорить и мыслить. Сознание не угасло, глаза были открыты, однако эта внутренняя пустота и физическая слабость были хуже обморока. И когда мысль попробовала вырваться на поверхность сознания, то сразу же была поглощена новой темной волной парализующего страха.
Человек. Человек в темном углу.
Джесси могла различить его темные глаза, пристально смотревшие на нее. Она видела восковую бледность узких скул и высокого лба, хотя черты лица были смазаны пляшущими тенями. Она различала массивные плечи и висящие по бокам обезьяньи руки с длинными кистями. В длинной треугольной тени от бюро угадывались и ноги…
Джесси не отдавала себе отчета, как долго пролежала в этом жутком полуобмороке, парализованная, хотя и в полном сознании, наподобие мухи в паутине. Казалось, прошло много времени. Секунды шли, а она ощущала себя неспособной даже закрыть глаза, не то чтобы отвести их от пришельца. Потом первый ужас стало вытеснять нечто гораздо худшее: кошмарное, необъяснимое животное отвращение. Джесси позже поняла, что источником этих ощущений – самых отвратительных ощущений в ее жизни, включая и те, от которых она только что мучилась, и чувство, с которым она следила за псом, поедавшим Джералда, – была странная неподвижность существа. Видимо, это существо таилось в углу, пока она спала, и теперь молча наблюдало за ней, скрываясь в тени и глядя на нее этими странными черными глазами, такими большими и неподвижными, что они напоминали глазницы черепа.
Незваный гость просто стоял в углу, ничего не предпринимая.
Она лежала с руками в цепях над головой и не могла ни сказать что-либо, ни пошевелиться. Время шло, измеряемое лишь идиотскими часами, на которых было всегда двенадцать: наконец мысль появилась в ее мозгу, мысль опасная и в то же время успокоительная:
«Тут нет никого, кроме тебя, Джесси. Человек, которого ты увидела в углу, – просто комбинация теней и игры воображения и ничего более».

* * * 

Подтягиваясь руками, отталкиваясь ногами от кровати и кривясь от боли в затекших плечах, Джесси приняла сидячее положение: она испускала короткие отрывистые стоны при каждом усилии.., и при этом ни на миг не отрывала взгляда от укрытой в углу человеческой тени.
"Он слишком высок и тонок, чтобы быть настоящим человеком, Джесс, разве ты не видишь?
Это просто ветер, тени, лунный свет.., и отражение твоего кошмара, вот и все. Успокойся".
Ей удалось расслабиться. Затем из ночной тьмы снова донесся яростный собачий лай. Но фигура в углу – не повернула ли эта фигура головы на собачий лай?
Нет, конечно же, нет. Ей просто показалось. Это ветер качает тени на стене.
Так бывает; вообще она была почти уверена, что этот образ, и поворот головы, и глаза сочинил ее ум. Но фигура человека? Она не могла убедить себя, что все это было только игрой воображения. Разве может быть иллюзией фигура, настолько похожая на живого человека?
Хорошая Жена Бюлингейм заговорила внезапно, и, хотя в ее голосе чувствовался страх, в нем, во всяком случае пока, не было истерии: странно то, что именно та часть ее сознания, которая ассоциировалась с Рут, была ближе к панике.
«Если это – игра воображения, то почему же пес оставил дом? И почему он лает? Я не думаю, что он делал бы это без причины!» Хорошая Жена нуждалась в успокаивающем объяснении.
Однако Джесси не могла дать такого объяснения: причина стояла в углу комнаты. Там действительно кто-то был. Это не галлюцинация или комбинация теней на стене и не остатки ее сна.
Это человек – или призрак – стоит неподвижно в углу и наблюдает за нею, в то время как ветер свистит, так что дом поскрипывает, и тени мечутся по комнате и по фигуре ночного гостя.
И снова мысль – лесной зверь! – поднялась с темного дна ее иррациональных страхов к светлой кромке понимания. Она отвергла эту мысль тут же, однако страх все равно остался. Существо в дальнем углу комнаты может быть только человеком, но что-то странное случилось с его лицом. Если бы она могла разглядеть его получше!
«А тебе не следует этого делать», – предупредил ее шепотом неизвестный внутренний голос.
«Но я должна как-то вступить с ним в контакт, может быть, он вовсе мне не враг», – подумала Джесси, и немедленно последовал ответ нервными, срывающимися голосами Рут и Хорошей Жены:
«Действительно, Джесси, он, вероятно, потерялся в лесу и так же испуган, как и ты. Он поможет тебе!» Это было, конечно, замечательное предположение, но Джесси не могла думать о фигуре в углу как о том, кто поможет. Она не верила, что этот человек в углу заблудился или напуган. Она чувствовала, как из угла на нее надвигаются длинные, медленные волны какой-то злой воли.
«Не выдумывай, Джесси! Заговори с ним! Говори!» Она попыталась откашляться и обнаружила, что горло у нее сухое, как пустыня, и шершавое, как наждак. Теперь она слышала, как в груди ее трепещет сердце, словно испуганная птица в клетке.
Гудел и завывал ветер. Черные зловещие тени метались по стенам и потолку, и она чувствовала себя запертой в калейдоскопе. И снова она различила длинный, тонкий белый нос под неподвижными черными глазницами.
– Кто…
Сначала Джесси решилась только на неясный шепот, который не был слышен даже в конце кровати, не говоря уже о дальнем угле комнаты. Она собралась с духом, облизнула губы и сделала еще одну попытку. Заметив, что кисти ее рук сжаты в тугие кулаки, она заставила себя разжать пальцы.
– Кто вы? – Это был все еще шепот, но уже громче, чем прежде.
Фигура не отвечала. Она стояла неподвижно, а ее тонкие белые руки свешивались до коленей, и Джесси подумала вдруг: «До коленей? Но это невозможно: когда у человека висят по бокам руки, они достают только до бедер!» Рут ответила таким тихим и испуганным голосом, что Джесси сначала даже не узнала его.
«Руки достают до бедер у нормального человека, ты это имела в виду? Да, это так, но ты что, думаешь, нормальный человек войдет ночью в чужой дом и будет молча стоять в углу и смотреть, когда он видит хозяйку дома в таком положении? Просто стоять и наблюдать, да?» Но вот фигура шевельнулась!.. Или это снова движение теней, которые особенно густы внизу? Сочетание мечущихся черных теней и холодного лунного света придавало всей картине жуткую реальность, и снова Джесси обуял страх. У нее вдруг мелькнула мысль, что она, вероятно, еще спит, что день рождения Уилла незаметно уступил место другой фантасмагории… Но она знала, что это не так. Все было наяву.
Теперь взгляд Джесси скользнул вниз. Ей показалось, что у ног субъекта находится какой-то черный предмет. Трудно было сказать, что это такое, потому что стол отбрасывал туда тень и это была самая темная часть комнаты. Ее мысль вдруг вернулась к прошедшему дню, когда она разговаривала с Джералдом. Единственными звуками были тогда ветер, хлопающая дверь, кричащая птица, лающий пес и…
У ног человека на полу лежала бензопила.
Джесси не сомневалась в этом. Ночной гость использовал ее, но не для того, чтобы перепиливать ветви и стволы деревьев. Он перепиливал людей, и пес удрал потому, что почувствовал приближение сумасшедшего, шагавшего по лесной тропе к дому. Его рука в перчатке размахивала пилой, а с нее срывались капли крови…
«Перестань! – сердито закричала Хорошая Жена. – Прекрати нести эту чушь сейчас же и возьми себя в руки!» То, что находилось в этот момент в углу, не было Лесным Человеком времен Корейской войны, но также не было убийцей с бензопилой. Действительно, было что-то на полу, и это могла быть или сумка, или коробка разносчика.., или пила.
«Или мое воображение».
Да. Хотя Джесси смотрела на фигуру в углу в упор, она не могла исключить возможности игры воображения. Однако каким-то необъяснимым образом эта мысль только подкрепляла впечатление реальности существа, и все сложнее и сложнее было игнорировать ощущение злой воли и враждебности, которое исходило из клубка черных теней и серебристой паутины лунного света…
«Оно ненавидит меня, – подумала Джесси. – Что бы это ни было, оно ненавидит меня. Это правда. Иначе зачем бы ему там молча стоять и не помочь мне?» Она снова посмотрела на темную фигуру в углу, на полуосвещенное лицо, глаза которого, казалось, сверкают каким-то яростным блеском в черных глазницах, и расплакалась.
– Пожалуйста, есть там кто-нибудь? – Ее голос был тих и слаб, в нем чувствовались отчаяние и мольба. – Если есть, прошу вас, помогите мне. Видите эти наручники? Ключи около вас, на шкафчике…
Молчание. Никакого движения. Никакого ответа. Существо молча и неподвижно стояло в углу, глядя на Джесси из клубящихся черных теней.
– Если вы боитесь, что я расскажу кому-нибудь о вас, я клянусь вам, что не расскажу, – попыталась она снова заговорить плачущим голосом, – клянусь, я никому не скажу! И я буру.., так вам благодарна!
Незнакомец молча смотрел на нее. Смотрел, и больше ничего.
Джесси почувствовала, как слезы катятся по ее щекам.
– Вы пугаете меня, понимаете? – проговорила она. – Скажите что-нибудь… Вы можете говорить? Если вы действительно стоите там, пожалуйста, поговорите со мной!
Леденящий ужас парализовал ее рассудок и вызвал истерику. Беспомощная женщина рыдала и умоляла неподвижную фигуру, застывшую в углу комнаты: временами она была в полном сознании, но временами как бы плыла в прострации, которая встречается лишь у людей, чей страх так огромен, что грозит безумием. Джесси обращалась с просьбами к фигуре в углу, рыдая, умоляла освободить ее от наручников и снова впадала в прострацию. Она чувствовала, что ее губы шевелятся, и слышала звуки, которые ей удавалось произносить, но, когда она плыла в прострации, это были уже не слова, а какие-то бульканья и хрипы. Джесси видела фигуру в углу комнаты, слышала свист ветра и лай собаки, но уже ничего не понимала.
Она снова и снова смотрела на узкую, уродливую голову, белые щеки и резко очерченные плечи фигуры.., но все более и более ее привлекали руки этого странного существа – длинные, тонкие руки, чьи кисти кончались гораздо ниже, чем это положено нормальным рукам. Неизвестно, сколько времени прошло в этой прострации (12 – 12 – 12 – пульсировали цифры на часах на шкафу: они отсчитывали вечность). Потом к ней снова возвращалось сознание, мысли отодвигали на задний план созерцание наплывающих нестройных образов, а губы опять начинали произносить слова вместо булькающих созвучий. Но после очередного периода беспамятства она перестала говорить о наручниках и ключах на шкафчике. Теперь слышался лишь тонкий, сдавленный рыданиями шепот полубезумной женщины, которая умоляла ответить.., только ответить.
– Что вы такое? – всхлипнула она. – Человек? Дьявол? Скажите, кто вы. Богом заклинаю! Ветер свистел. Дверь хлопала и скрипела. Лицо фигуры, казалось, изменило выражение.., на нем появилась усмешка. Что-то ужасное и знакомое было в этой усмешке, и Джесси почувствовала, как та грань, за которой начинается безумие и которая пока была далека, теперь приблизилась и исчезла.
"Папа, – прошептала она. – Папочка, это ты? «Ты свихнулась, дура! Твой отец умер в восьмидесятом году, упав в колодец!» – закричала Хорошая Жена, но Джесси не могла теперь выдержать даже этот голос: ее несла волна истерии.
Окрик Хорошей Жены только усугубил ее положение. То, что он умер, не меняло дела. Том Мэхаут похоронен в фамильном склепе в Фолмуте, менее чем в ста милях отсюда. Фигура в углу – несомненно, ее отец. Сутулая спина, одежда и обувь перепачканы грязью после блуждания по окрестным лесам и полям, подальше от людей. Непосильная работа ослабила мышцы рук, которые и свесились до колен. Это был ее отец. Человек, который развлекал ее, нося на своих плечах, когда ей было три годика, и успокаивал ее в шесть лет, когда заезжий клоун напугал малышку до слез в цирке: который рассказывал ей сказки перед сном до восьми лет: тогда он сказал, что она уже достаточно взрослая, чтобы читать самой. Ее отец, который возился с самодельными фильтрами в день затмения, и держал ее на коленях в миг, когда затмение стало полным, ее отец, сказавший: «Ни о чем не думай.., не волнуйся и не оглядывайся». Но, видимо, он все-таки волновался, потому что его голос дрожал и был совершенно не похож на обычный голос ее отца.
Усмешка на лице фигуры в углу как будто стала шире, и внезапно комната наполнилась запахом минеральных солей: так пахнет рука после того, как в ней побывала дюжина мелких монет; так пахнет воздух перед грозой.
– Папа, это ты? – спросила она фигуру в темном углу, и одинокий крик гагары был ей ответом. Джесси чувствовала, как слезы медленно текут по щекам. И происходило что-то странное. Когда она наконец совершенно убедилась, что это действительно ее отец стоит в углу комнаты, хотя прошло уже 12 лет со дня его смерти, ее страх прошел. Раньше она сидела на кровати, подобрав ноги; теперь она свободно раскинула их по кровати. Как только она это сделала, мелькнул обрывок ее сна:
«Папина девочка» – было написано на ее груди помадой.
– Ну давай, – сказала она тени. Ее голос звучал устало, но спокойно. – Ты же за этим пришел, правда? Так давай же. И как бы я могла тебя остановить? Но только обещай, что ты снимешь наручники после этого. Что выпустишь меня.
Фигура не отвечала. Она просто стояла, усмехаясь, среди сюрреалистических декораций из теней и лунного света. И по мере того, как шли секунды (12 – 12 – 12 – кричали часы на шкафу, убеждая ее в том, что сама идея текущего времени является иллюзией, что время остановилось), Джесси подумала, что, по-видимому, воображение сыграло с ней злую шутку: тут, рядом с ней, никого не было. Она теперь чувствовала себя как флюгер под порывами переменчивого ветра, которые бывают перед приближением урагана.
«Твой отец не может воскреснуть, – произнесла Хорошая Жена Бюлингейм голосом, который безуспешно пытался продемонстрировать твердость. Та стояла на своем. – Это же не фильм ужасов и не эпизод из „Зоны сумерек“, Джесс: это реальная жизнь».
Но иная часть сознания – та, в которой поселилось много голосов, и среди них реальные, хотя и незнакомые голоса, а не призраки, вторгавшиеся в сознание совершенно внезапно, – настаивала, что тут некая иная тайная правда, нечто, неподвластное логике. Голос настаивал, что в Том мире все иначе. «Меняются свойства вещей, – внушал голос, – в особенности когда человек остается один. Когда это происходит, открываются засовы темницы, в которой мы держим свою фантазию, и она вырывается на свободу».
«Это твой отец. – шептала ближняя часть ее сознания, и с трепетом Джесси узнала в ней смешанный голос разума и безумия. – Это он, не сомневайся в этом… Люди почти всегда недоступны призракам и привидениям при свете дня, и даже ночью, если рядом есть другие люди, им удается уберечься от таких встреч, но когда человек остается один во мраке ночи, преграды падают. Одинокий человек во мраке ночи похож на открытые двери, Джесс, и если он зовет на помощь, неизвестно, какие темные силы могут откликнуться. И кто знает, что видит одинокий человек в час своей кончины? Это не подвластно разуму, и, наверное, многие из них умерли просто от страха, что бы ни говорили их свидетельства о смерти».
– Я не верю в привидения, – сказала Джесси срывающимся голосом. Она говорила громко, чтобы показать твердость, которой не было. – Ты не мой отец! Ты вообще никто. Ты просто отблеск лунного света?
Как бы в ответ на ее слова фигура нагнулась вперед; это чем-то напоминало шутливый поклон, и на секунду ее лицо – лицо, которое было слишком реально, чтобы вызвать малейшее сомнение, – вынырнуло из тени. Джесси вздрогнула всем телом, когда серебряные лучи луны высветили его черты. Это не был ее отец; злоба и безумие, которые она увидела на лице ночного гостя, снова повергли ее в ужас. Мерцающие глаза под красными веками изучали ее из глубоких глазниц в морщинах. Тонкие губы, растянутые в сухой усмешке, обнажали бесцветные коренные зубы и клыки, которые были почти так же велики, как у бродячего пса.
Одна из белых рук призрака подняла предмет, лежавший у его ног в темноте. Сначала Джесси показалось, что это портфель Джералда, обычно лежавший в соседней комнате, которую Джералд использовал в качестве кабинета, но когда призрак поднял эту вещь, в форме квадратной коробки, на свет, она увидела, что вещь намного больше портфеля, к тому же имеет довольно поношенный вид. Она была похожа на короба, с которыми когда-то ходили разносчики и уличные торговцы.
– Прошу вас… – прошептала она дрожащим от ужаса голосом, – кто бы вы ни были.., пожалуйста, не причиняйте мне зла. Если вы не можете отпустить меня, ладно, только не причиняйте мне зла.
Усмешка ширилась, и Джесси заметила отблески во рту: видимо, у ее визитера были золотые зубы, как и у Джералда. Он беззвучно смеялся, как бы наслаждаясь ее ужасом. Затем длинные пальцы стали раскрывать коробку. Ночной гость, продолжая молча усмехаться, протянул к Джесси открытую коробку. Она была полна костей и украшений. Там лежали фаланги пальцев и кольца, браслеты, зубы и ожерелья; Джесси увидела такой большой бриллиант, что отраженный им свет луны освещал целиком детский скелет. Она видела все это и хотела бы, чтобы это был сон. Это была какая-то немыслимая ситуация: полуосвещенный маньяк молча показывает ей свои страшные сокровища.
Одна рука призрака поддерживала коробку снизу, чтобы Джесси могла лучше все рассмотреть. Другая рука погрузилась в ворох костей и украшений и стала разбирать их и перекладывать, производя ритмичные зловещие стуки и звоны, похожие на стук кастаньет. Глаза призрака смотрели на Джесси во время этих движений. Уродливые черты его лица исказились в восхищении, рот раскрылся в молчаливой ухмылке, а острые плечи поднимались и опадали в приступе смеха.
– Нет! – закричала Джесси, но голоса не было.
Ухмыляющаяся фигура залезла рукой глубже в коробку и протянула полную пригоршню Джесси; золотые украшения и драгоценные камни переливались в лунном свете.
Ослепительно яркая вспышка света на мгновение осветила дальние закоулки ее сознания, и все погрузилось во мрак.

Глава 14

Она с большим трудом возвращалась к реальности некоторое время спустя, и осознала только две вещи: луна уже обошла дом и светила в западное окно, а она сама была чем-то страшно испугана… Потом она вспомнила: отец был здесь, может быть, он где-то здесь до сих пор. Ночной призрак внешне не был похож на него, однако это потому, что на отце была его маска солнечного затмения.
Джесси потянулась и резко дернула ногой, так что простыня полетела на пол. Тем не менее она мало что могла сделать со своими руками, чувствительности в которых было не больше, чем в ножках кресла. Джесси широко раскрытыми, глазами уставилась в угол у шкафчика. Ветер утих, и тени успокоились. В углу ничего не было. Ее ночной гость ушел.
«Может быть, и нет, Джесс: может, он просто нашел другое, более укромное место. Прячется под кроватью, например, а? Если он там, он в любую минуту может высунуть ручищу и схватить тебя!» Ветер был слабый, без порывов, и задняя дверь лишь поскрипывала. Других звуков не было. Пес ничем не напоминал о себе, и именно это убедило ее в том, что незнакомец удалился. Теперь дом полностью принадлежал ей.
Взгляд Джесси упал на темную массу на полу. "Господи, – подумала она.
– Это Джералд. Я о нем совсем забыла".
Она откинула голову и закрыла глаза, чувствуя болезненный, сухой пульс в гортани и понимая, что это первый сигнал нового приступа жажды. Она не знала, сумеет ли заснуть без кошмарных снов, но ей хотелось попробовать… Больше всего на свете – конечно, кроме того, чтобы кто-то приехал сюда и спас ее, – она хотела спать.
«Тут никого не было, Джесси, ты ведь это понимаешь?» «У тебя были кошмары. – послышался голос Рут. Решительная и бесстрашная подруга Рут, которая ночью вся скрючилась от страха перед тенью у шкафа. – Ладно, – сказала Рут. – Смейся надо мной сколько хочешь, и может, я всего этого заслуживаю, но не обманывай себя. Тут никого не было. Это все твое воображение. И больше ничего тут нет».
«Ты ошибаешься. Рут, – спокойно ответила Хорошая Жена. – Кто-то тут действительно был, и мы с Джесси знаем, кто именно. Он не выглядел в точности как отец, но это только потому, что на нем была его маска солнечного затмения. Да и не в лице дело и не в росте – он мог быть в ботинках с высокими каблуками. В принципе он мог быть и не просто на ногах…» «На ходулях! – насмешливо протянула Рут. – Господи, ну наслушалась я тут! Человек умер до инаугурации Рейгана, а тут взял и вернулся из чистилища. Том Мэхаут и на своих-то ногах плохо держался. А вы… Ходули! Да вы просто смеетесь!» «Все это не важно, – ответила Хорошая Жена с каким-то спокойным упрямством. – Это был он. Я бы этот запах всюду узнала, запах жира и теплой крови. Не металла и не минерала. Запах…» Мысль подошла совсем близко, но в последний момент ускользнула. Джесси спала.

Глава 15

Она осталась со своим отцом одна в Сансет-Трэйлс днем 20 июля 1963 года по двум причинам. Одна была прикрытием для другой. Прикрытие заключалось в том, что она будто бы все еще немного боится миссис Жилетт, хотя прошло уже пять лет (а то и все шесть) после инцидента с печеньем. Настоящая причина была проста и незатейлива: она хотела побыть наедине со своим отцом.
У матери были какие-то подозрения, однако муж и десятилетняя дочка манипулировали ею, как шахматной фигурой, и, хотя ей это не нравилось, делать было нечего. Джесси сначала пошла к папе. Ей оставалось всего четыре месяца до одиннадцати лет, но ум у нее уже был не детский. И подозрения Салли Мэхаут имели основания:
Джесси приступила к осуществлению хорошо продуманной интриги, которая должна была позволить ей провести день затмения с отцом. Позже Джесси поймет, что это еще одна причина держать рот на замке по поводу того, что произошло в тот день, потому что найдутся и такие – ее мать первая, – которые скажут, что у нее нет права жаловаться, ведь она получила то, что заслужила.
В день накануне затмения Джесси нашла отца на веранде; он читал книгу «Пути мужества», а его жена, сын и старшая дочь ушли купаться вниз, на озеро. Том улыбнулся, когда она села рядом, и Джесси тоже улыбнулась. Готовясь к этой встрече, она покрасила губы помадой «Юм-Юм с мятой», – подарок от Мэдди к дню рождения. Джесси помада сначала не понравилась – какой-то детский оттенок и вкус, как у пепсодента, но папа сказал, что она красивая, и это разом обратило помаду в самый драгоценный из ее немногих косметических ресурсов, нечто особенное, что можно использовать только в чрезвычайных ситуациях.
Отец внимательно ее выслушал, однако даже не пытался скрыть выражение удивления и скептицизма в глазах.
– Ты что, действительно хочешь сказать, что до сих пор боишься Адриэн Жилетт? – спросил он, когда она закончила пересказ всем известной истории о том, как миссис Жилетт ударила ее по руке, когда она потянулась за последним куском торта. – Но это было.., я не помню точно, однако я тогда еще работал у Даннингера, значит, это случилось до пятьдесят девятого года. И спустя столько лет ты еще боишься? Прямо по Фрейду, моя дорогая!
– Ну-у-у, зна-а-аешь.., немного. – Она расширила глаза, пытаясь намекнуть, что мало говорит, но многое имеет в виду. На самом деле Джесси даже не знала, боится ли она старой Тьфу-Тьфу или нет, однако всегда считала миссис Жилетт нудной старой каргой, и ей вовсе не хотелось встречать, может быть, единственное в жизни полное солнечное затмение в ее компании, тем более что вполне могла организовать дело так, чтобы встретить затмение с отцом, которого обожала.
Джесси оценила этот скептицизм и отметила, что он был дружественным, возможно, даже несколько конспиративным. Она улыбнулась и добавила:
– Но я также хочу побыть с тобой. Он поднял ее ладонь к губам и поцеловал пальчики, как настоящий парижанин. В тот день он не брился – он часто не брился, когда был за городом, – и прикосновение грубой щетины отозвалось мурашками на коже ее рук и спины.
– Comme tu es douce, – сказал он. – Ма jolie demoiselle. Je t'aime «Какая ты нежная, моя дорогая мадемуазель. Я тебя люблю (фр.)».
Она захихикала, не понимая его корявого французского, но внезапно поняв, что все получится именно так, как она хочет.
– Это будет прекрасно. – сказала она счастливо, – только мы вдвоем. Я могу приготовить ранний ужин, и ты съешь его прямо тут, на веранде.
Он усмехнулся:
– Eclipse Burgers a deux «Гамбургеры для двоих? (фр.)»?
Она кивнула, засмеялась и в восторге захлопала в ладоши.
Потом отец сказал нечто странное, поразившее ее, потому что он не был человеком, который обращает особое внимание на одежду и моду:
– А ты могла бы надеть твое чудное новое летнее платье.
– Конечно, если ты хочешь, – сказала она, хотя она уже решила про себя, что попросит маму поменять это летнее платье. Вообще-то оно довольно красивое, но слишком тесное. Мама заказала его у «Сирс», руководствуясь в основном интуицией и надеждой, что если прибавить на авось один размер к прошлогоднему, то платье будет в самый раз. На самом деле она росла, особенно в некоторых местах, гораздо быстрее… Но если папе оно нравится, то она наденет его.
Отец проявил живую заинтересованность и подтолкнул дело сам. Начал тем же вечером, предложив жене после обеда (с парой бокалов красного вина), чтобы Джесси исключили из группы, которая завтра будет наблюдать затмение с горы Вашингтон. Большинство соседей по коттеджам ехали туда: сразу же после Дня поминовения они стали собираться и обсуждать вопрос о том, где и как лучше наблюдать грядущее природное явление (это была обычная летняя болтовня за коктейлями), и они даже присвоили себе название:
«Даркскорские почитатели солнца». Эти почитатели солнца арендовали один из мини-автобусов районной школы, чтобы совершить на нем поездку на вершину одной из самых высоких гор Нью-Гэмпшира, оборудованную специальными кабинами с солнечными очками и биноклями, отражателями и кинокамерами со светофильтрами.., и шампанским, разумеется. Для матери и сестры Джесси все это соответствовало определению самого тонкого и изощренного удовольствия. А Джесси находила все это довольно скучным.., и это еще до того, как в компанию была включена Тьфу-Тьфу.
Она вышла на веранду после ужина вечером 19-го будто бы почитать книгу С. Льюиса «Молчащая планета». Ее истинное намерение было в значительной степени менее интеллектуальное: послушать, как отец станет излагать свои – а точнее, их – планы и, если понадобится, помочь ему. Уже давно они с Мэдди знали об особых акустических свойствах комбинации гостиной и столовой в летнем коттедже, что, вероятно, объяснялось высокими потолками. Джесси предполагала, что даже Уилл знает о том, как передается звук из комнат на веранду. Видимо, только родители не ведали, что комнаты отлично прослушиваются, и большинство важнейших решений, которые они принимали, потягивая послеобеденный коньяк или кофе, были известны (по крайней мере их дочерям) задолго до того, когда поступят соответствующие распоряжения.
Джесси заметила, что держит Льюиса вверх ногами, и поспешила исправить положение, прежде чем Мэдди подойдет и подтолкнет ее в бок со смехом. Она чувствовала за собой некоторую вину, потому что эта молчаливая поддержка более походила на простое подслушивание, однако не настолько уж она виновата, чтобы остановиться. В конце концов не под кроватью же она прячется, она сидит себе тут на виду под яркими лучами заходящего солнца. Джесси смотрела пустыми глазами в книгу и размышляла о том, бывают ли затмения на Марсе, а если бывают, то есть ли там марсиане, которые могли бы эти затмения наблюдать. В принципе, если ее родители полагают, что их никто не слышит, когда они сидят там и болтают, разве это ее вина? И что же, следует пойти и сказать им об этом?
– Я так не думаю, – промурлыкала она голосом Элизабет Тэйлор из «Кошки на раскаленной крыше» и затем сложила руки с усмешкой Моны-Лизы. Джесси рассчитала, что в данное время может также не опасаться вмешательства старшей сестры: она слышала, как Уилл и Мэдди вполне добродушно болтают за какой-то игрой внизу.
– Я не думаю, что девочка что-то потеряет, если останется тут завтра со мной, – непринужденно говорил в это время в комнате отец.
– Конечно, – отвечала мать Джесси, – однако она то же самое увидит, только лучше, если поедет со всеми вместе, не правда ли? Она совсем стала папиной дочкой.
– На той неделе Джесси ездила с тобой и Уиллом в кукольный театр. Помнишь, ты рассказала мне, что, когда отошла за покупками, она осталась с Уиллом и даже купила ему мороженое по собственной инициативе?
– Ну, для нашей Джесси это не было самопожертвованием. – возразила Салли несколько мрачно.
– Что ты имеешь в виду?
– Я хочу сказать, что она поехала в кукольный театр потому, что хотела туда поехать, и позаботилась об Уилле тоже потому, что сама хотела мороженого!
– А почему, – спросил отец, – тебя это так беспокоит? Это же было не во вред другим! Она развивает социальное семейное сознание, понимаешь, милая? Нельзя же ее за это наказывать!
– Не дави на меня. Том. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.
Тут мрачность матери уступила более привычному тону, безнадежности. Этот тон как бы вопрошал: разве вы можете понять то, о чем я говорю? Особенно ты, ведь ты мужчина…
За последние годы Джесси улавливала эту интонацию все чаще. Она понимала, что, вероятно, это объясняется тем, что она сама растет и слышит и видит все больше, однако, несомненно, и тон этот появлялся у матери все чаще. Джесси никак не могла понять, отчего отцовская логика вызывает у матери такую реакцию.
– Нет. На этот раз не понимаю, дорогая. Это ведь наш летний отпуск, не правда ли? А я всегда считал, что, когда люди отдыхают, они могут делать то, что хотят, и проводить время с теми, с кем хотят. При условии, что это не во вред другим. По-моему, так.
Джесси улыбнулась, понимая, что разговор закончен. Когда завтра начнется затмение, она будет здесь со своим папочкой, вместо того чтобы лезть на вершину горы Вашингтон с Тьфу-Тьфу и прочими почитателями солнца. Ее отец был похож на международного гроссмейстера, который дал урок любителю, получил гонорар и теперь раскланивается.
– Ты тоже мог бы поехать с нами. Том, тогда и Джесси поехала бы.
О, это был ход. Джесси замерла в ожидании.
– Не могу, счастье мое, я жду звонка от Дэвида Адамса по поводу акций «Брукингс Фармасеути-калс». Это очень важное дело.., рискованное дело. В данный момент иметь дело с «Брукингсом» все равно, что носить шляпу со взрывчаткой. Знаешь, я буду откровенен с тобой: даже если бы я мог, мне бы не хотелось туда ехать. Эта мадам Жилетт и правда странная. Хотя я с ней могу ладить. А этот слизняк Слифорт, подумай…
– Тише там!
– Не беспокойся. Уилл и Мэдди внизу, а Джесси на веранде.., видишь ее?
В этот момент Джесси вдруг поняла совершенно ясно, что отцу известна акустика их дома и он знает, что дочь слышит каждое слово их разговора. И он явно хочет, чтобы она слышала каждое слово. Маленькие горячие иголки побежали по ее спине и ногам.
– Мне следовало бы давно понять, что дело в Дике Слифорте! – Голос матери был сердитым и удивленным – комбинация, которая заставила Джесси покачать головой. Только взрослым удается так странно совмещать эмоции, и если бы чувства были едой, то чувства взрослых людей напоминали бы ей мясо под шоколадом, или тушеную картошку с ананасами, или какие-нибудь бисквиты, но не под сахарной пудрой, а с перцем. Джесси решила, что быть взрослым – это скорее наказание, чем награда. – Это действительно смешно. Том. Человек когда-то пытался ухаживать за мной. Но вел себя достойно. Полли Бергерон сказала мне, что он не собирается ехать…
– Ну и черт с ним, – сказал отец сухо. – Что, мы ему теперь пошлем поздравление или почетный значок, Салли?
– Не иронизируй. Ты чуть не побил его…
– Действительно! Когда хозяин дома заходит на кухню с бокалом в руках и находит там соседа, лапающего свою, то есть мою, жену…
– Да ладно тебе, – сказала Салли примирительно, однако Джесси показалось, что мать довольна услышанным. Все любопытнее и любопытнее. – Просто пора понять, что Дик Слифорт – безобидный человек, а Адриэн Жилетт – просто старая одинокая женщина, которая однажды неудачно пошутила! И не сердись на меня. Том.
Джесси опустила глаза и увидела, что книжка в ее руках уже давно закрыта. Как же могла ее мать, женщина, которая окончила колледж cum laude (что бы это ни значило), так плохо разбираться в людях? Это невероятно. Неудачной шуткой обидели ее дочь. И тем не менее Салли Мэхаут, столкнувшись с выбором между старой уродкой, которая жила через дорогу, и своей дочерью, выбрала Тьфу-Тьфу. Ничего себе выбор, а?
«Вот поэтому я и папина дочка. Я никогда не скажу ей этого, а сама она никогда не поймет».
Джесси расслабилась и опустила книгу. Миссис Жилетт все прекрасно понимала, и это была не добрая шутка, а злоба, хотя ее отец прав, предполагая, что она уже давно не боится этой старой коровы. И пусть ее мать говорит что угодно, кого это волнует? Она все равно останется со своим папой. Да, она останется тут с палочкой, и не будет рядом опостылевшей Тьфу-Тьфу, и пусть всегда будет так, потому что…
– Потому что он за меня, – промурлыкала она.
Да, тут и была самая суть. Папа был за нее, а мама – против нее.

* * * 

Джесси заметила слабый свет первой звезды на темнеющем небе и вдруг поняла, что сидит тут, на веранде, слушая их разговор о затмении – и о ней лично – уже минут сорок. В тот вечер она сделала интересное наблюдение: время летит очень быстро, когда подслушиваешь разговоры о себе.
Без всякой задней мысли она сложила ладонь трубочкой и, глядя на звезду, сообщила ей свое желание. А ее желание, которое теперь рассматривалось на звездном совете, заключалось в том, что она хочет провести время вдвоем с папочкой. Два человека, которые знают, как защитить друг друга, сидят на веранде и едят Burgers вдвоем.., как муж и жена, прожившие жизнь вместе.
– А что касается Дика Слифорта, так он позже передо мной извинился. Не помню, Том, говорила я тебе об этом или нет…
– Говорила. Но я не помню, чтобы он когда-либо извинился передо мной.
– Видимо, он боялся, что ты ответишь ему кулаками или выкинешь какую-нибудь подобную штуку. – отвечала Салли, опять-таки тоном, который Джесси нашла очень странным: там была смесь доброго юмора, удовлетворения и мягкого укора, и Джесси на секунду задумалась, может ли человек, говоря таким образом, считаться нормальным. – Кроме того, я хочу тебе сказать еще одно об Адриэн Жилетт, прежде чем мы оставим эту тему…
– Я тебя слушаю.
– Она рассказала мне – это было в пятьдесят девятом, то есть через два года, – что у нее тогда были женские дела. Она не упоминала конкретно Джесси и этот инцидент с бисквитом, но, мне кажется, это была попытка извиниться.
– О, – это было папино "О", произнесенное в адвокатском стиле, – а вам не пришло в голову сказать это Джесси.., и как-то объяснить ей все происшедшее?
Наступила пауза. Джесси, которая в то время весьма слабо представляла, что означает термин «женские дела», заметила, что терзает книгу, и отложила ее в сторону.
– А то и извиниться? – Его тон был вкрадчивым.
– Прекрати меня поучать! – прорвало наконец Салли после следующей продолжительной паузы. – Это наш дом, а не Верховный суд, если ты еще не заметил.
– Но это ты начала разговор, – возразил он, – а я просто хотел…
– Боже мой, как я устаю от этих вечных твоих выкрутасов, – сказала Салли. Джесси поняла по ее тону, что она или уже плачет, или близка к этому. И в первый раз, насколько она себя помнила, мамины слезы не вызвали в ней сочувствия или желания побежать и приласкаться. Вместо этого она почувствовала странное и злорадное удовлетворение.
– Салли, ты расстроена. Почему бы нам…
– Да, ты прав, я расстроена. И разве не странно, что расстраиваешься от разговора с мужем? А знаешь, о чем мы спорим, а? Я тебе помогу. Том: это не Адриэн Жилетт, и не Дик Слифорт, и не завтрашнее солнечное затмение. Мы спорим о нашей дочери Джесси!
Она засмеялась сквозь слезы. Послышалось чирканье спички: она закуривала сигарету.
– Недаром говорят, что скрипучее колесо всегда требует смазки. Это наша Джесси: скрипучее колесо. Она никогда не согласится, не удостоверившись, что все так, как она хочет. Она не любит чужих планов, но должна исполнить свой собственный.
Джесси была поражена, услышав в голосе матери нечто, весьма похожее на ненависть.
– Салли…
– Ладно, Том. Она желает остаться тут с тобой? Отлично. С ней мне всегда сложнее: она будет устраивать вечные стычки с сестрой и ныть, что должна присматривать за Уиллом. Всю дорогу ныть.
– Салли, Джесси почти никогда не ноет. И она так хорошо…
– Ты плохо ее знаешь! – крикнула Салли, и резкость ее голоса заставила Джесси вжаться в кресло. – Прости меня Бог, но ты ведешь себя так, словно она твоя девка, а не дочь!
Теперь уже отец хранил долгое молчание, а когда он заговорил, его голос был спокоен и холоден.
– А вот это очень гадко и несправедливо, – сказал он медленно.
Джесси сидела на веранде и смотрела на вечернюю звезду, чувствуя, что вот-вот упадет в обморок. Это было ужасно. Она ощутила потребность снова сложить ладонь трубочкой и загадать желание, и на этот раз отменить все, начиная с просьбы к папе, чтобы он позволил ей остаться с ним смотреть затмение завтра в Сансет-Трэйлс. Послышался звук отодвигаемого кресла.
– Извини меня, – сказала Салли, и, хотя ее голос все еще звучал раздраженно, теперь в нем появились нотки раскаяния. – Пусть завтра она останется с тобой, если это все, что тебе нужно для счастья. Прекрасно! Бери ее себе!
Затем раздался удаляющийся стук ее каблуков, и через минуту сработала зажигалка отца: теперь он закурил.
В глазах Джесси закипели слезы – слезы стыда, боли и облегчения, что это не закончилось еще хуже… Ведь они с Мэдди заметили, что споры их родителей в последнее время становились все резче и громче. Да и примирения после этих ссор затягивались.
«Ладно, – перебила она себя. – Надо сменить обстановку, тогда и мысли станут другими».
Джесси поднялась, сошла по ступенькам с веранды и далее по тропинке спустилась к озеру. Там она и сидела, кидая камешки в воду, когда через полчаса к ней подошел отец.
– Солнечное затмение на двоих завтра на веранде, – сказал он и чмокнул ее в шею. Он побрился, и его кожа была мягкой и гладкой, но все равно по ее спине пробежали те же иголочки. – Все улажено.
– Она тебя ругала?
– Нет, – протянул он весело. – мама сказала, что ее устраивает любой вариант.
Джесси уже забыла о своем подозрении, что отец знает гораздо больше об акустике комнат, чем показывает, а его великодушная ложь так тронула ее, что она чуть не разрыдалась. Она обняла его и покрыла поцелуями его губы и щеки. Сначала он изумился. Его руки поднялись и на миг коснулись тугих припухлостей ее грудей. Мурашки снова побежали по ее спине, но на этот раз они были похожи на уколы многочисленных иголок. И с ними пришло ощущение странности человеческих отношений в этом огромном и противоречивом мире.
Его руки опустились на ее спину и мягко держали ее лопатки, и, сколько они так стояли и полагалось ли стоять так долго, она не знала.
– Я люблю тебя, папочка.
– А я тебя, Чудо-Юдо.

Глава 16

День затмения выдался жарким и влажным, но достаточно ясным. Прогнозы, что низкая облачность может затруднить наблюдение за солнечным затмением, не оправдались. Во всяком случае, что касается западной части штата Мэн.
Салли, Мэдди и Уилл присоединились к «Дарк-скорским почитателям солнца» около десяти утра, а перед отъездом Салли молча, сдержанно потрепала Джесси по щеке: она оставляла мужа с дочкой, которую вчера вечером назвала скрипучим колесом.
Джесси сняла свои шорты и маечку и надела новое летнее платье, то самое, которое было прелестным (ее не смущали яркие желтые и красные полосы), хотя и тесноватым. Она использовала немного духов Мэдди (под очаровательным названием «Мой грех»), мамин дезодорант и яркую помаду «Юм-Юм с мятой». И хотя Джесси не принадлежала к тем девчонкам, которые все время крутятся около зеркала, при этом балдея (это был термин ее мамы, которая кричала обычно: «Мэдди, прекрати балдеть перед зеркалом и иди сюда!»), она потратила много времени, чтобы уложить волосы, потому что однажды папа похвалил именно эту прическу.
Когда каждая прядь была на месте, она потянулась к выключателю ванной, но вдруг остановилась. Девочка, которая смотрела на нее из зеркала, была уже не девочка, а девушка, и дело было не в платье, которое плотно облегало ее фигуру, помаде или волосах, собранных в неловкий, но странно идущий ей шиньон. Девушкой делало ее все это вместе, и сумма значительно превосходила слагаемые.., почему? Она не могла ответить на этот вопрос. Возможно, ее прическа обнажила высокие скулы. Или это изгиб спины, очень чувственный в отличие от мальчишески-плоских бедер. А может, это был ее взгляд – сияние глаз, которое вдруг появилось сегодня.
Она еще секунду размышляла над этим, глядя на свое отражение, и вдруг вспомнила слова матери: «Прости меня Бог, но ты ведешь себя так, словно она твоя девка, а не дочь!» Она прикусила свою розовую нижнюю губу, наморщила лоб, вспоминая вчерашний разговор, мурашки, которые побежали от его касания, его руки на ее груди… Она почувствовала приближение дрожи и не позволила ей овладеть собой. Не имело смысла дрожать, не понимая отчего. И думать об этом тоже не имело никакого смысла.
«Хорошая мысль», – подумала она и выключила свет в ванной.
По мере того как день сменял утро и приближался момент затмения, она чувствовала себя все более возбужденной. Она поймала по транзистору музыкальную программу рок-н-ролла. Ее мать презирала такую музыку и через несколько минут требовала переключить на классическую. Но папе сегодня эта музыка очень нравилась, он подпевал и щелкал пальцами в такт. А когда Дюпри пел «Ты принадлежишь мне», он легко схватил ее в свои объятия и протанцевал по веранде. Джесси включила плиту в полчетвертого, примерно за час до начала затмения, и пришла спросить отца, съест ли он два гамбургера или только один.
Она застала его около веранды, у южной стены дома. На нем были только короткие шорты и фартук. Он попробовал повязать платок на голову, чтобы спастись от пота, который тек ему в глаза. Он склонился над маленькой дымной горелкой. Сочетание пиратского платка и шорт придавало ему очарование юности. Джесси вдруг увидела человека, в которого ее мать влюбилась на последнем курсе колледжа.
Несколько кусочков стекла – осколков когда-то выбитого окна – лежали рядом с ним. Он держал стекло над поднимающимся дымом, поворачивая его под разными углами, словно готовил какой-то особый шашлык. Джесси рассмеялась – в основном ее рассмешил фартук, – и отец обернулся с ответным добродушным смехом. Только мимолетно она подумала о том, что, по-видимому, нравится ему в этом платье. Он же ее отец в конце концов, а не какой-то шустрый мальчишка из старшего класса ее школы.
– Что ты делаешь? – засмеялась она снова. – Я думала, ты будешь есть гамбургеры, а не бутерброды со стеклом.
– Это не бутерброды, а приспособления для наблюдения за солнцем, Чудо-Юдо, – ответил он. – Если наложить вот так два или три стекла, ты сможешь наблюдать затмение все время, не портя глаза. Я читал, что и при этом надо быть очень осторожным: можно повредить сетчатку и даже не заметить этого до поры до времени.
– Ух ты! – оценила Джесси. Идея о том, что можно повредить сетчатку и не заметить, поразила ее как явное преувеличение. – А сколько будет продолжаться полное затмение, папа?
– Недолго. Минуту или что-то в этом роде.
– Тогда делай эти смотрелки, потому что я вовсе не хочу сжечь глаза. Тебе один гамбургер или два?
– Одного достаточно. Если он большой.
– О'кей.
Она повернулась, чтобы идти.
– Чудо-Юдо?
Она посмотрела на него, перед ней стоял невысокий стройный человек с жемчужными каплями пота на лбу, курчавые волосы выбивались из-под платка, шорты почти не скрывали стройных ног, и на какой-то миг тот факт, что этот человек – ее отец, стал ничего не значащей ерундой. Ее снова поразило, как он симпатичен и как молодо выглядит. Капелька пота прочертила живот, проскользнула левее пупка и оставила темное пятнышко на поясе его йельских шорт. Она посмотрела на лицо отца, вдруг ощутив на себе его взгляд. Даже теперь, сузившиеся от дыма, глаза были большими.
Джесси почувствовала, что ее гортань совершенно суха и ей надо глотнуть, прежде чем она сможет заговорить. Наверное, это был едкий дым от горелки. А может быть, и нет.
– Да, папочка?
Он долго ничего не говорил, только смотрел на нее, а пот стекал струйками по его щекам и лбу, и коже тела, и тут Джесси испугалась. Он снова улыбнулся, и опять все стало хорошо.
– Ты сегодня просто очаровательна. В сущности, ты очень красивая девушка.
– Спасибо. Значит, не Чудо-Юдо?
– Нет, просто Чудо.
Его комплимент так ее обрадовал (особенно после сердитых слов матери накануне вечером, а может, и вследствие их), что в горле встал комок, и она хотела заплакать. Но вместо этого она улыбнулась, сделала ему книксен и бросилась затем к плите, а сердце так и колотилось в груди. Одно из выражений, сказанных ее мамой, самые плохие слова (ты ведешь себя так, словно она твоя…) снова всплыли на поверхность ее сознания, и Джесси погасила их с таким же отвращением, как выбросила бы гусеницу, упавшую за воротник. И все-таки она чувствовала себя во власти противоречивых взрослых эмоций и не могла от них освободиться. Кроме того, она и не была уверена, что хочет этого. Это было безумие.
Ну и что? Такой уж день. Даже солнце собиралось совершить нечто совершенно безумное. Так пусть будет что будет.
«Да, – согласился голос, который однажды наденет маскарадную маску Рут Нери. – Почему бы и нет?» Гамбургеры «Затмение» с гарниром из маринованных грибов и молодого лука были просто фантастическими.
– Они наверняка затмевают все блюда, которые готовит мать, – сказал папа, и Джесси радостно засмеялась. Они ели на веранде, держа на коленках металлические тарелки. Между ними был круглый столик, на котором стояли приправы, бумажные тарелочки и всякие приспособления для наблюдения затмения – полароидные темные очки, картонные коробки с рефлекторами домашнего изготовления, такие же, как те, что взяли с собой почитатели солнца, отправившиеся на гору Вашингтон, осколки дымчатого стекла и нитяные перчатки, найденные в ящике тумбочки на кухне.
– Стекла уже остыли, – сказал Том, – однако будь осторожна – там могут быть острые кромки! Я вовсе не хочу, чтобы мама, вернувшись домой, нашла записку, что я увез тебя на «скорой» в больницу в Оксфорд-Хиллз, где тебе должны пришить пару отрезанных пальцев.
– А маме наша идея не очень-то понравилась, так ведь? – спросила Джесси. Отец пожал плечами.
– Может быть, – сказал он, – но зато мне понравилась. Мне сразу очень захотелось, чтобы мы это сделали. – И он улыбнулся такой широкой открытой улыбкой, что Джесси невольно улыбнулась в ответ.
Сначала они использовали рефлекторы, когда в 4.29 дня затмение началось. Солнце, как его видела Джесси, было не больше горлышка бутылки. Однако оно было столь ярким, что Джесси взяла со столика и надела темные очки. По ее «таймексу» затмение уже должно было начаться: время 4.30.
– Наверное, мои часы спешат. – волнуясь, сказала она, – или эти астрономы врут.
– Посмотри еще раз, – улыбнулся Том. Когда она снова посмотрела, то увидела, что солнечный диск уже не был совершенно круглым. Черное поле захватило правый край. Дрожь прошла по ее спине. Том заметил эту дрожь, потому что наблюдал за дочерью, а не за солнечным затмением.
– Чудо-Юдо? Все в порядке?
– Да, но немного.., жутко, правда?
– Да, – сказал он. Она подняла на него глаза и увидела, что он говорит правду. Отец был испуган так же, как она, и это выражение делало его еще более похожим на мальчишку. Ей в голову, конечно, не приходила идея, что они могут бояться разных вещей. – Хочешь посидеть у меня на коленях, Джесс?
– А можно?
– Конечно.
Джесси скользнула на его колено, держа в руках свою коробку, поерзала, чтобы удобнее устроиться, и ей ужасно понравился легкий аромат смеси пота, нагретой солнцем кожи и лосьона – она вспомнила название «Редвуд». Она почти не заметила, как его рука обняла ее коленку. Все-таки это был ее папа, а не какой-нибудь мальчишка.
Медленно ползли минуты, а Джесси все ерзала, пытаясь занять наиболее удобное положение, – казалось, сегодня его коленки были из одних костей. Наконец она сосредоточилась на солнце с наступающей черной тенью. В какой-то момент она, видимо, впала в забытье минуты на три, а может, и дольше, потому что вдруг ощутила холодный ветер на своих руках, и краски дня изменились: цвета, казавшиеся такими яркими, когда она облокотилась на плечо отца и закрыла глаза, теперь стали смутными, а свет померк. Джесси посмотрела в свою коробку и была поражена, увидев, что от солнца осталась только половина. Часы показывали 5.09.
– Папа, смотри, солнце уходит!
– Да, – ответил он. Его голос был каким-то отчужденным. – Прямо по расписанию. Каким-то смутным образом она уловила совсем легкое движение его руки вверх по ее ноге, пока продолжала наблюдать за солнцем.
– Могу я уже посмотреть сквозь дымчатое стекло, пап?
– Пока нет, – сказал он, и его ладонь поднялась еще выше по ее бедру. Рука была теплой и ласковой. Джесси накрыла эту ладонь своей и улыбнулась ему.
– Потрясающе, правда?
– Да, – ответил он все тем же странным голосом, – действительно потрясающе, Джесс. Даже сильнее потрясает, чем я предполагал…
Прошло еще немного времени, и в коробке она видела, как черный диск почти совсем закрыл солнце: часы уже показывали 5.25, потом и 5.30. Теперь все ее внимание было сосредоточено на исчезающем кружке в коробке, и лишь на периферии ее сознания осталась мысль о том, как тверды сегодня его колени. Что-то уперлось в ее попку, но это не было неприятным… Похоже на сиденье велосипеда.
Джесси опять заерзала, пытаясь отыскать на его колене самое удобное положение. Том быстро и судорожно вдохнул воздух через нос.
– Пап, я тяжелая? Тебе неудобно?
– Нет. Ты чудесная.
Она посмотрела на часы. Было 5.37, только пять минут до полного затмения, может быть, чуть больше, если ее часы спешат.
– Могу я теперь взглянуть сквозь стекло?
– Пока нет, Чудо-Юдо, чуть позже. Она слышала, как откуда-то издалека доносится песня: «Старая сова.., кричит голубке… Тэмми… Тэмми… Тэмми так ее любит…» голос в конце концов утонул в волне музыки, вместо него вынырнул радиокомментатор Дэбби Рейнолдс, который сообщил, что в Ски-Тауне становится темно, но небо слишком облачно со стороны Нью-Гэмпшира, чтобы хорошо видеть затмение. На улицах полно обывателей, которые разочарованно пялятся в темных очках на небо.
– Мы не разочарованные обыватели, правда, папа?
– Нисколько, – согласился он и снова задвигался под ней, – мы вообще самые счастливые люди на свете.
Джесси снова посмотрела на солнце, забыв обо всем, кроме маленького кружочка, на который она могла теперь смотреть, не суживая глаз и безо всяких очков. Теперь слева возникла яркая кромка света; казалось, вся поверхность коробки с рефлектором осветилась.
– Смотри на озеро, Джесси!
Она посмотрела, и ее глаза за стеклами очков расширились. Сосредоточив все внимание на солнце, она пропустила то, что происходит вокруг. Лесные дали и бирюза озера потускнели и стали похожими на старинную акварель. Неожиданные сумерки, волнуя и одновременно пугая десятилетнюю девочку, ползли по озеру Дарк-Скор. Где-то в лесу тревожно прокричала сова, и Джесси почувствовала внезапную дрожь, которая прошла по телу. По радио Марвин Гэй снова начал петь: «О, слушайте, слушайте все, особенно вы, девочки, разве справедливо, что ты дома в одиночестве, а любимая далеко?» Сова еще раз гулко крикнула в лесу. Джесси встрепенулась от этого резкого, неприятного звука. Том обнял ее, и Джесси благодарно прижалась к нему.
– Как страшно! Мне страшно, пап…
– Это скоро кончится, дорогая, а другого затмения ты можешь и не увидеть. Поэтому постарайся не пугаться и получить удовольствие сейчас.
Она посмотрела в коробку. Там ничего не было.
– Папа? Пап, оно ушло. Могу я…
– Да, вот теперь в самый раз, но когда я скажу: довольно, значит, довольно. Никаких споров, понятно?
Естественно, понятно. Она нашла, что эта идея о сожженной сетчатке или роговице – когда сначала ты не подозреваешь, что она горит, а потом уже слишком поздно, – гораздо страшнее даже этой совы в лесу. И все-таки ей хотелось каким-либо образом увенчать это событие именно сейчас, когда оно, вот сейчас, происходит…
«Но я верю, – тянул Марвин страстно, – да, я знаю.., что именно так надо любить женщину…» Том дал ей щипцы, а затем три разных кусочка стекла. Он учащенно дышал, и Джесси вдруг почувствовала, что ей его жалко. Затмение и его напугало, но он был взрослый мужчина и не должен был показывать это. Взрослые слишком часто грустят и не умеют радоваться. Она хотела обернуться, чтобы утешить его, но подумала, что это только ухудшит дело. Он почувствует себя неловко или, наоборот, высмеет ее. А она больше всего не любила, когда над ней смеются. Так что она, продолжая держать кусочки дымчатого стекла прямо перед собой, оторвала взгляд от коробки и посмотрела сквозь них.
«Теперь вы согласитесь, ребята, – пел Марвин, – все это устроено слабовато. Так дайте же мне услышать вас!..» То, что Джесси увидела через очки и закопченные стекла…

Глава 17

В этот момент Джесси, прикованная наручниками к кровати в коттедже на северном берегу озера Кашвакамак, та Джесси, которой уже не десять, а тридцать девять, поняла две вещи: она не спала, и день затмения был не во сне: просто она снова проживала его. Ей хотелось бы, чтобы это был сон, как сон о дне рождения Уилла, где оказались люди, которые либо умерли, либо находились совсем в другом месте. Но нет, это была действительность, окрашенная в мрачные цвета вселенской катастрофы. Сначала затмение, потом отец…
«Хватит, – решила Джесси. – Больше ни слова, я запрещаю все это».
Она сделала судорожную попытку вырваться из сна, или воспоминания, или что бы это ни было. Ее тело бессильно дернулось и замерло в приступе боли; цепочки наручников звякнули. Ей нужно во что бы то ни стало освободиться, потому что следующей ночной встречи с призраком в углу ее рассудок не выдержит.
Она откинулась на подушку, ее руки были жертвенно разведены в стороны, лицо бледно и сосредоточенно.
«Особенно вы, девочки, – прошептала она в темноту, – особенно вы…» Сил не было. Она погружалась в сон, и день солнечного затмения снова позвал ее.

Глава 18

То, что Джесси увидела через очки и закопченные стекла, было настолько странно и удивительно, что сначала она не поверила. В дневном небе был широкий красочный ореол.
«Я разговариваю во сне, потому что я не видел мою милую целую неделю…» Именно в этот момент она почувствовала руку отца на правом соске. Пальцы осторожно потрогали его, потом скользнули к левому и снова вернулись направо. Как будто он производил сравнение размеров. Теперь он дышал тяжело и прерывисто у самого ее уха, и она снова ощутила этот твердый предмет под собой.
«Мне нужен свидетель! – выкрикивал ловец душ Марвин Гэй. – Свидетель! Свидетель!»
– Папа! Что с тобой?
Она снова ощутила осторожное прикосновение его пальцев к своей груди – наслаждение и боль, – но на этот раз их сопровождали тревога и стыд.
– Все хорошо, – ответил он, но его голос звучал как чужой, – все хорошо, только не оглядывайся.
Он повернулся, и рука, которая трогала грудь, ушла куда-то, а та, которая была на ее бедре, двинулась дальше, под подол ее летнего платья.
– Папа, что ты делаешь?
В ее вопросе, в сущности, не было страха – только любопытство. Хотя страх уже находился где-то неподалеку. Вокруг черного кружка на синем небе стремительно разрастался сказочно красивый ореол космического света.
– Ты любишь меня, Чудо-Юдо?
– Да, конечно…
– Тогда ни о чем не думай. Я не сделаю тебе плохого. Я тоже люблю тебя и хочу быть нежным с тобой. Просто смотри на затмение и не мешай мне быть нежным с тобой…
– Мне уже не хочется, папа. – Ее чувство смущения росло, красный цвет разливался по небу. – Я боюсь сжечь глаза.
«Но я верю. – пел Марвин, – что женщина мужчине лучший друг.., и я буду с ней до конца…» – Не бойся, – он уже весь вспотел, – у тебя есть еще двадцать секунд. По меньшей мере. Так что не волнуйся. И не оглядывайся.
«Свидетель, свидетель!» – просил Марвин, постепенно затихая.
– Ты любишь меня? – спросил он снова, и хотя ее охватило ужасное предчувствие, что правильный ответ на этот вопрос окажется неверным, ей было только десять лет, и это был единственный ответ, который она могла дать. И она ответила, что любит.
Отец подвинулся, прижав очень плотно свою твердую вещь к ее ягодицам. Джесси вдруг поняла, что это не седло велосипеда и не рукоятка молотка, – и ее тревога смешалась с каким-то странным наслаждением, которое почему-то относилось больше к ее матери, чем к отцу.
«Вот ты и получила за то, что ты против меня, – подумала она, глядя на черный кружок солнца через темное стекло. – То есть мы обе получили». И тут вид солнечного затмения поплыл и удовольствие закончилось. Осталось только растущее ощущение тревоги. «Да, да, – подумала она, – это же.., моя роговица, наверное, моя роговица начинает гореть».
Теперь рука, которая находилась на ее бедре, скользнула между ее ног и остановилась там. «Он не должен этого делать, – подумала она. – Это дурное место для его руки. Если только…» «Он просто не в себе», – вдруг сказал голос внутри нее.
В последующие годы ее жизни этот голос, который она назвала голосом Хорошей Жены, часто доводил ее до отчаяния; иногда это был голос осторожности, нередко – стыда и почти всегда голос отрицания. Все неприятное, болезненное и плохое, по мнению Хорошей Жены, исчезнет, если достаточно последовательно его игнорировать. Хорошая Жена, по существу, была убеждена в том, что и самое явное зло представляет собой часть великого благого плана, слишком огромного и сложного, чтобы смертный мог его постичь. Бывали случаи, когда Джесси просто пыталась закрыть глаза, заткнуть уши, убежать от этого разумного, размеренного голоса – разумеется, это было бессмысленно, поскольку он доносился оттуда, где никакие ухищрения не могли помочь, – но и в миг надвигающегося обморока, когда от затмения потемнело небо над Западным Мэном, а отражения звезд выступили на поверхности Дарк-Скор, в тот момент, когда она поняла наконец, что искала его рука между ее ног, она слышала в голосе будущей Хорошей Жены только доброе и практичное, и она, как утопающий за соломинку, ухватилась за голос.
«Джесси, это просто шутка, вот и все».
«Правда?» – переспросила она.
«Да, – уверенно ответил голос, и спустя годы Джесси поняла, что этот голос всегда звучал уверенно, прав он был или нет. – Это шутка, вот и все. Он не понимает, что пугает тебя, поэтому не кричи и не порти прекрасный день. Тоже мне проблема».
«Не верь ты этому, милая! – зазвучал другой, жесткий голос. – Сейчас он ведет себя так, будто ты его девка, а не дочь! Он не шутит, он же трахает тебя, Джесси!» Она была почти уверена, что это неправда, что то странное и запретное в школе слово относилось к акту, который нельзя сделать рукой, однако сомнение осталось. С внезапным ужасом она вспомнила, как Кэрен Окойн предупреждала никогда не позволять мальчикам всовывать язык в свой рот, потому что от этого в горле могут завестись дети. Кэрен сказала, что женщина, с которой это произошло, обычно пытается отрыгнуть ребенка, но почти всегда при этом умирает и ребенок тоже. «Я, – говорила Кэрен, – никогда не позволю парню поцеловать меня по-французски, пусть он лучше трогает меня, если ему это очень хочется, но я вовсе не желаю иметь ребенка в горле. Да и как при этом есть?» Со временем Джесси пришла к выводу, что от этой концепции беременности попахивает идиотизмом. Но почему именно Кэрен, которая всегда интересовалась, горит ли свет в холодильнике, когда захлопываешь его дверцу, почему именно она придумала это?
Тем не менее сейчас эта идея поразила ее своей логичностью. Если можно заиметь ребенка от прикосновения языка, если это бывает, значит…
А твердая вещь сильно давила – та самая вещь, которая вовсе не была седлом велосипеда или рукояткой молотка. Джесси попробовала сомкнуть ноги – движение, естественное для нее, но не для него. Он замычал – это был болезненный и пугающий звук – и прижал пальцы к ее лобку так, что стало немного больно. Она напряглась и застонала.
«Я не хочу, – подумала она, – я не хочу ничего такого. Что бы это ни было, это гадко, страшно, стыдно…» Сознание оставило ее…

* * * 

Когда к ней вернулось сознание, у него был снова нормальный голос, из которого ушло страшное возбуждение. Теперь было ясно, что он чувствовал: глубокое облегчение. И что бы ни произошло, это было уже позади.
– Папа…
– Не надо, не говори. Твое время кончилось. Он осторожно забрал у нее коробочку с кусками дымчатого стекла. При этом он еще более нежно поцеловал ее шею. А Джесси, пытаясь собрать свои растрепанные чувства, смотрела на смутную мглу, охватившую озеро. Она слышала отдаленный крик совы; кузнечиков на лужайке обмануло солнечное затмение, и они начали свои вечерние песни. Перед глазами Джесси плыло отраженное изображение – круглый черный диск, окруженный неровным оранжево-зеленоватым ореолом, и она подумала: «Если я смотрела на него слишком долго и сожгла роговицу, значит, я буду теперь видеть его всю жизнь, как ослепшие видят вспышку, которая их ослепила».
– Почему бы тебе не пойти в дом и не надеть джинсы, девочка? Мне кажется, что в летнем платье теперь прохладно.
Он говорил скучным, ровным голосом, который как бы упрекал ее за идею надеть летнее платье. Тут ей пришла в голову новая мысль: а что если он решит, что должен сообщить обо всем этом маме? Эта возможность была настолько кошмарной, что Джесси заплакала.
– Прости, папочка, – плакала она, обняв его и прижав к его плечу лицо и ощущая слабый, еле уловимый аромат одеколона или лосьона и чего-то еще.
– Если я что-то сделала не так, прости меня.
– Боже, что ты, – сказал он все тем же скучным, озабоченным голосом, словно сомневаясь, стоит ли рассказать Салли о том, что тут натворила Джесси, или лучше это спрятать куда подальше. – Ты не сделала ничего дурного, дочка.
– Ты еще любишь меня? – настаивала она, и вдруг поняла, что страшно рискует, задавая такой вопрос, – ведь ответ может уничтожить ее, – но она должна была спросить, должна.
– Конечно, – ответил он сразу, и немного тепла снова появилось в его голосе, когда он это сказал, так что она поняла: это правда, но тем не менее смутно чувствовала какую-то перемену в отношении к ней.
Она догадывалась, что это как-то связано с его странным поведением, однако совершенно не представляла, насколько серьезно то, что случилось. Она снова вспомнила рассказы Кэрен Окойн и тут же поспешила забыть об этом. Это была чепуха, да к тому же он и не засовывал свой язык ей в рот.
Джесси вдруг услышала голос мамы, которая говорила громко и сердито: «Разве не верно говорят, что скрипучее колесо всегда требует много смазки?» Она почувствовала теплое мокрое пятно на трусиках. Оно прилипло к ее телу в промежности. «Да, – подумала она. – Верно, скрипучее колесо требует много смазки».
– Папочка…
Он поднял ладонь запрещающим жестом, который он всегда делал за столом, когда ее мать или Мэдди (чаще мать) входили в раж. Джесси не могла вспомнить ни одного случая, чтобы папа делал этот жест в ее сторону, и этот факт усилил ощущение, что сейчас произошло нечто ужасно скверное и в результате ужасной ошибки, которую она совершила (возможно, надев летнее платье?), должны случиться важные, неизбежные перемены. Эта мысль породила чувство отчаяния.
– Джесси?
– Да, папа?
– То, что случилось, – начал Том, потом откашлялся и повторил снова:
– Нам надо поговорить, дочка, о том, что случилось. Но не сейчас. Иди в дом, прими душ и переоденься. Поспеши, и ты успеешь к концу затмения.
Она потеряла всякий интерес к затмению, хотя не призналась ему в этом. Она просто кивнула, пошла, потом обернулась:
– Папочка, все хорошо?
Он выглядел растерянным и смятенным.., и тут Джесси поняла, что он чувствует себя так же плохо, как и она. Даже, может быть, еще хуже.
– Да, – сказал он неуверенно. – Но все же иди и приведи себя в порядок.
– Да-да, сейчас.
Она изо всех сил попыталась улыбнуться, и это даже немного получилось. Отец, помедлив, улыбнулся тоже. Это на миг принесло облегчение, и на душе перестали скрести кошки. Но когда она поднялась в большую верхнюю спальню, которую делила с Мэдди, кошки начали скрести снова. И самым худшим было опасение, а вдруг он расскажет матери о том, что случилось. А что скажет она?
Спальня была разделена одежной вешалкой, которая стояла посередине. Они с Мэдди вешали сюда разное старье, а потом разрисовывали его акварельными красками Уилла. Это развешивание и рисование очень их развлекало, но теперь показалось глупой забавой, и вообще изломанная тень вешалки металась по комнате, как чудовище. И даже терпкий запах сосновой смолы, который ей так нравился, показался сегодня тяжелым и вязким, как освежитель воздуха, который не может скрыть вонь.
«Это наша Джесси: скрипучее колесо. Она никогда не согласится, не удостоверившись, что все так, как она хочет. Она не любит чужих планов, но должна исполнить свой собственный».
Джесси пошла в ванную, пытаясь забыть голос матери и понимая, что не сможет. Она включила свет, рывком сняла с себя платье и бросила его в грязное, испытав облегчение. Расширившимися зрачками она смотрела на себя в зеркало и видела лицо маленькой девочки со взрослой прической, причем теперь из укладки выскочили пряди. И тело было телом девочки – худое и с узкими бедрами – хотя, как в деревце, в нем совершалась какая-то невидимая работа. Оно уже менялось, и что-то такое оно сейчас сотворило с ее отцом.
Ее внимание привлекло мокрое пятно на трусиках. Она сняла их – хлопковые трусики фирмы «Сирс», когда-то зеленые, но теперь побледневшие до сероватого, – и с любопытством и страхом посмотрела на них, растянув пальцами резинку. Да, что-то было внизу, но это был не пот и не моча. На зубную пасту это было тоже не похоже, никогда не видела она такой пасты. Скорее светлая паста для мойки кафеля. Джесси опустила голову и понюхала. Слабый запах слегка напоминал приморский лиман в жару, когда стоит тишина и пахнет солями. Однажды она дала отцу стакан такой воды и спросила, может ли он определить запах. Он покачал головой.
– Не-а, – усмехнулся он, – ничего не чувствую, но это не значит, что его тут нет. Это значит просто, что я много курю, черт меня дери. Минеральные соли, вот и все.
Минеральные соли, подумала она теперь, стоя перед зеркалом в ванной, и вдохнула этот запах снова. Он нравился ей, хотя она не могла бы объяснить, почему.
Затем заговорил более уверенный голос. В день затмения он звучал, как голос ее матери (которая называла ее чушкой, когда та что-нибудь ломала или забывала о своих обязанностях), но Джесси чувствовала, что это просто ее собственный голос. И если он был слегка груб и излишне категоричен, то объяснялось это тем, что ему было еще, конечно, рано появляться. Но он появился – появился и теперь старался помочь ей собраться с мыслями. Она нашла его уверенность успокоительной.
"Эта штука, чушка, – то самое, о чем говорила Синди Лессард. – мужской огонь, понимаешь? Я думаю, ты должна быть благодарна, что это очутилось на твоих трусиках, а не где-то в тебе, и не рассказывай себе сказки насчет минеральных солей и прочей чепухи. Кэрен Окойн – идиотка, потому что нельзя так глупо обманывать девочек.
А вот Синди Лессард видела эту штуку, а теперь и ты ее видела тоже. Мужской огоны".
С внезапным отвращением – не к самому веществу, а к тому, откуда оно явилось, – она швырнула трусики в грязное белье поверх платья. Затем вдруг она представила мать, которая разбирает белье, прежде чем пойти стирать его в нижней комнате, где она обычно проводила стирку, и вот она находит в корзине эти трусики. Что она подумает?..
Ее отвращение обернулось чувством ужаса перед непоправимой ошибкой, и Джесси стремительно схватила трусики из корзины. Снова этот слабый, одурманивающий запах заполнил ее ноздри. Устрицы и медь, подумала она, и больше ничего не успела подумать: она обернулась к унитазу, сжав трусики в руке, и ее вытошнило. Она быстро спустила воду, чтобы не ударил в нос запах полупереваренного бутерброда, закрыла крышку и вытерла рот. Страх, что ей придется провести много времени перед этим устройством, прошел. Желудок, видимо, успокоился. Только бы не встретить снова этот смешанный запах устриц и меди…
Задержав дыхание, она пустила воду, быстро простирнула трусики, выжала их и снова бросила в корзину. Потом глубоко вздохнула, откидывая волосы назад двумя руками; если мама спросит, что это за пара мокрых трусиков в корзине с грязным бельем…
«Ты уже мыслишь как преступница, – произнес голос, который позже будет принадлежать Хорошей Жене. – Потом сможешь все обдумать, а сейчас нужно закончить это маленькое дело!» Хорошо. Джесси снова нервно разгладила волосы, хотя они были уже в относительном порядке. Если мать спросит, откуда взялись мокрые трусики, она ответит, что было жарко и она искупалась в них, а летом на озере это естественно.
«Тогда, чушка, позаботься о том, чтобы и майка была мокрой, поняла?» «Конечно, – согласилась она, – хорошая мысль».
Она надела халат, висевший на двери ванной, и вернулась в комнату, чтобы взять майку, которая была на ней утром, когда ее мама, сестра и брат уезжали.., тысячу лет тому назад. Она опустилась на колени и стала искать под кроватью.
«Другая женщина тоже что-то ищет, – заметил голос. – и у нее в ноздрях тот же запах. Запах, похожий на запах меди и устриц».
Джесси слышала и не слышала. Ее внимание было сосредоточено на поисках майки. Она нашла ее вместе с шортами под кроватью.
«Он из колодца, – продолжал голос, – запах доносится из колодца…» «Да-да, – подумала Джесси, хватая одежду и возвращаясь в ванную. – Из колодца донесется.., прямо стихи, да и только».
"Она столкнула его в колодец, – сказал голос, и это она наконец услышала. Джесси остановилась, как громом пораженная, с широко расширенными зрачками в дверях ванной. Теперь она была испугана как-то совершенно иначе, смертельно испугана. Она осознала, что этот голос не был похож на остальные: такие голоса далеких радиостанций она ловила ночью по приемнику при хорошей погоде, и казалось, что они долетают с другой планеты.
«Не так далеко, Джесси: та женщина тоже на тропе затмения».
Одним духом она убежала по лестнице на второй этаж. Она видела кусты смородины без признаков тени под потемневшим от затмения небом: ее преследовал отчетливый запах морской соли. Джесси увидела загорелую женщину в простом платье с выгоревшими волосами, собранными в пучок. Она стояла на коленях перед рассыпавшимися щепками; рядом лежала белая ткань. Джесси была уверена, что она оступилась.
– Кто вы? – спросила она женщину, но та исчезла.., если вообще тут когда-либо появлялась.
Джесси оглянулась, чтобы убедиться, что загорелой женщины нет сзади; ее там не было. Джесси была одна.
Она перевела взгляд на свои руки и увидела, что они покрыты гусиной кожей.
«Не надо было терять головы, – прошептал голос, который потом будет принадлежать Хорошей Жене Бюлингейм, – ты вела себя ужасно, ужасно и теперь будешь расплачиваться за то, что потеряла голову».
«Я не потеряла. – ответила Джесси. Она посмотрела на свое бледное, безжизненное лицо в зеркале ванной. – Нет!» Она стояла минуту в напряжении, как вкопанная, ожидая услышать голоса или увидеть эту женщину, которая оступилась, рассыпав охапку щепок по земле, но ничего больше не услышала и не увидела. Этот страшный некто, который сказал ей, что какая-то она толкнула кого-то его в какой-то там колодец, тоже, видимо, исчез.
«Очнись, милая, – посоветовал голос, который в будущем окажется голосом Рут, и Джесси ясно осознала, что голос советовал ей идти. – У тебя в голове сегодня сумбур. Я не стала бы думать ни о чем, вот и все».
Это был очень нужный совет. Джесси быстро сунула майку под кран, намочила ее, отжала, потом ступила под душ и обдалась водой. Наскоро вытеревшись, быстро вышла из ванной. Обычно она не надевала халат, чтобы пробежать в комнату, но теперь запахнула его, не застегивая.
Она замедлила шаг в дверях, закусив губу и прося Всевышнего, чтобы эти смутные голоса не вернулись. Чтобы у нее снова не возникло этих образов или галлюцинаций. Все было пока спокойно. Она сбросила халат на кровать и достала свежие шорты и майку из шкафа.
«У нее тот же самый запах, – подумала она. – Кто бы ни была эта женщина, у нее тот же запах, идущий из колодца, куда она столкнула мужчину, и это все от затмения. Я увере…» Она повернулась со свежей майкой в руке и остановилась. Отец стоял в дверях, глядя на нее.

Глава 19

Джесси проснулась при бледном свете зари; в ее сознании еще маячил образ женщины с волосами, собранными в обычный пучок, как это делают крестьянки, женщины, споткнувшейся у кустов смородины и растерянно глядевшей на рассыпанные щепки. То ли во сне, то ли наяву стоял тот же ужасный запах. Джесси не вспоминала об этой женщине уже давно, и теперь, вынырнув из своих переживаний почти тридцатилетней давности, она подумала, что ей сегодня дано сверхъестественное видение событий того дня.
Сейчас все это не имело значения – ни то, что случилось с ней на веранде, ни случившееся позже, когда она обернулась и увидела отца, стоящего в дверях спальни. Все это произошло очень давно, а вот сегодня…
Она лежала на подушке и смотрела на свои скованные руки. Она чувствовала себя такой же бессильной и беспомощной, как муха в паутине, до которой уже добрался паук, и она ничего не хотела – только снова заснуть, заснуть навсегда и без снов.
Но такого счастья она не заслужила.
Где-то рядом с ней раздавалось жужжание. Ее первая мысль была о будильнике. Вторая, после двух или трех минут настороженного вслушивания с широко раскрытыми от страха глазами, – сработал детектор дыма. Эта вновь пробудило в ней надежду, что помогло окончательно проснуться. Нет, это не будильник и не детектор дыма, этот звук больше похож на.., этих…
«Это мухи, милая, и ничего больше, – раздался голос, который не шутил, только теперь он звучал устало и безнадежно. – Осенние мухи, которым ничего уже не светило, кроме зимней спячки, а теперь они получили неожиданный подарок в виде бывшего Джералда Бюлингейма, в прошлом адвоката и любителя наручников».
– Господи, когда же кончится этот кошмар, – пробормотала Джесси. Она с трудом узнала свой голос.
Джесси посмотрела на правую руку, перевела взгляд на плечо (которое она чувствовала), а затем на левую руку. С внезапным ужасом она поняла, что смотрит на свои руки теперь совершенно иначе – как на мебель, выставленную в витрине магазина. Казалось, что они не имеют ничего общего с Джесси Мэхаут Бюлингейм, и в этом, в сущности, не было ничего странного: она совершенно их не чувствовала. Ощущения появлялись ближе к плечам.
Джесси попыталась подтянуться в постели повыше и обнаружила, что атрофия рук зашла дальше, чем она предполагала: они не только отказывались подтянуть ее, но и сами не шевелились. Они совершенно игнорировали все приказы ее разума. Она взглянула еще раз на свои руки, и теперь они уже не показались ей мебелью. Теперь они казались безжизненными кусками мяса, которые висят на крючьях в магазине. Это вызвало у нее пронзительный вопль отчаяния.
Не следует так себя вести. Руки не действуют, во всяком случае пока, но кричать и сходить с ума по этому поводу нет смысла: не поможет. А как пальцы? Если она сможет обхватить пальцами стойки кровати, тогда…
Увы. Пальцы оказались столь же беспомощны, как и руки в целом. После минуты усилий Джесси была вознаграждена лишь слабым движением мизинца.
– Господи, – произнесла она еле слышно дрожащим голосом. В нем ничего не было, кроме безнадежности и страха.
Конечно, люди часто гибнут. Она видела за свою жизнь сотни, может быть, даже тысячи раз смерть в теленовостях. Тела, вытаскиваемые из смятых в лепешку машин, из развалин, торчащие из-под покрывал ноги и горящие здания на заднем плане, очевидцы с бледными лицами, рассказывающие обо всем этом ужасе… Она видела бесформенную массу Джона Белуши, выброшенного из отеля «Шато Мормон» в Лос-Анджелесе: видела гибель гимнаста Карла Валенды, когда он потерял равновесие и упал на трос, по которому пытался пройти над улицей между двумя курортными отелями: ему удалось на какой-то миг ухватиться за трос, но потом он нырнул к своей смерти. Телевизионные станции показывали этот эпизод снова и снова, как будто смаковали страшную гибель человека.
Поэтому Джесси знала, как умирают люди в несчастных случаях, но до последних суток она не могла постичь, что происходит в душе у таких людей, когда они вдруг осознают, что больше никогда не выпьют стакан сока, не примут участие ни в одной телевйкторине, не позовут друзей на покер и не восхитятся идеей провести вечер четверга в магазинах. Никогда больше ни вина, ни поцелуев, ни морского купания. Любой час в жизни может быть последним.
«И вот это утро, по всей вероятности, окажется таковым, – подумала Джесси. – И наш милый домик в лесу на берегу озера вполне может появиться в пятничных или субботних новостях. И телекомментатор Дуг Роу в своем отвратительном белом плаще будет вещать в микрофон: „М-да, это вот тот самый дом, где так ужасно закончили жизнь известный портлендский адвокат Джералд Бюлингейм и его жена Джесси“. А потом он передаст эфир студии, и Билл Грин как ни в чем не бывало станет рассказывать о спорте. И все это не враки Рут или болтовня милашки – Хорошей Жены. Это…» Джесси понимала, что именно так и будет. Это нелепый несчастный случай, в который трудно поверить, когда читаешь такое сообщение утренней газеты мужу, жующему грейпфрут. Просто глупый несчастный случай, только сегодня он произошел с ней. И постоянные вопли ее рассудка, что это была беспечность, случайность, нелепая ошибка, совершенно неуместны. На том свете нет отдела жалоб, где она могла бы объяснить, что это Джералд придумал наручники, так что было несправедливо оставлять ее в них. Надеяться ей не на кого. Спасение ниоткуда не придет. Она должна рассчитывать только на себя.
Джесси откашлялась, закрыла глаза и заговорила в потолок:
– Боже, дай мне спокойствие принять вещи, которых я не могу изменить, мужество изменить то, что я могу, и мудрость понять разницу между ними. Аминь.
Однако просьба не была услышана. Джесси не ощущала ни спокойствия, ни мужества, да и с мудростью, видимо, была загвоздка. Рядом с мертвым мужем, в пустом доме, в глухом лесу, прикованная к стойкам кровати, она была похожа на цепную собаку, оставшуюся умирать на заднем дворе, пока ее хозяин отсиживает тридцать дней за вождение в пьяном виде.
– Прошу Тебя, пусть не будет боли… – заговорила она слабым, дрожащим голосом. – Если я должна умереть. Боже, пусть хотя бы без боли. Я не переношу боли!
"Сейчас не нужно думать о смерти, милая, – услышала она голос Рут, который после паузы добавил:
– Всегда остается шанс!" Хорошо, нет спора: думать о неизбежности смерти – плохая идея. Но что остается?
«Жить», – ответили Рут и Хорошая Жена в один голос.
Жить, отлично. Круг замкнулся. Она снова сосредоточилась на собственных руках.
Руки устали и спят, потому что я спала на них и до сих пор продолжаю на них висеть. Снять с рук собственный вес – задача номер один.
Джесси попыталась подвинуть свое тело выше, используя силу ног, и испытала приступ отчаяния, когда и они поначалу отказались повиноваться.
На минуту она растерялась, потом снова обрела решимость и стала сучить ногами в постели, вверх-вниз, комкая покрывало и простыни. Она тяжело дышала, как велосипедист, берущий последний подъем в марафонской гонке. Ее мышцы, которые теперь просыпались, дрожали и звенели, отзываясь бесчисленными иголочными уколами.
Страх смерти окончательно разбудил ее, но понадобилась вся эта исступленная аэробика. чтобы и сердце заработало в нормальном ритме. Наконец Джесси и в кистях рук стала чувствовать слабые импульсы, долгие и гулкие, как отдаленный гром.
«Если не можешь придумать, как вырваться из наручников, то обдумай хоть, как добыть эти последние два-три глотка воды. Заруби себе на носу, что ты никогда не добудешь их, если твои руки не будут тебе служить!» Рассветало. Джесси продолжала работать ногами. Пот струился по ее волосам и стекал по щекам, она понимала, что таким образом усугубляет жажду, но выбора не было.
«Нет выбора, милая, действительно, нет».
Наконец ее поясница начала двигаться к изголовью кровати, и раз за разом она напрягала мышцы ног и живота и чувствовала себя все увереннее. Верхняя часть ее тела постепенно приближалась к вертикальному положению. Локти начали болеть, и как только она сняла с рук вес тела, озноб иголочных уколов стал проникать и в верхние мышцы. Она не прекращала двигать ногами, пока не оказалась в более-менее сидячем положении. Джесси перевела дыхание и затем подвигала ногами еще немного.
Струйка пота затекла в ее левый глаз. Она часто-часто поморгала и тряхнула головой, чтобы смахнуть пот, и почувствовала, как просыпаются и отзываются ноющей болью мышцы". Наконец она достигла сидячего положения и на минуту застыла в изнеможении.
Джесси откинула голову и еще раз стряхнула пот. Новая судорога потрясла ее: она была гораздо сильнее. Будто кто-то беспощадный закрутил шнур вокруг ее плеча и потом резко дернул. Она, задыхаясь, глотала воздух, ее ногти впились в ладони, на пальцах показалась кровь. Глаза были полузакрыты, но слезы все равно пробирались по бурым впадинам глазниц и текли по щекам, смешиваясь со струйками пота. Джесси не могла сдержать стонов боли и отчаяния. «Держись, стерва!» – крикнула Рут. Бездомный пес дотащился до спуска к озеру как раз на зорьке, и его уши встрепенулись при звуке ее голоса. На морде появилось выражение, соответствующее человеческому чувству изумления.
Следующая судорога, сопровождаемая ослепительной вспышкой боли, вцепилась в левый трицепс вплоть до подмышки, и ее проклятия превратились в долгий, протяжный визг. Однако Джесси не перестала двигать ногами. Разум ее отключился, но она продолжала бороться.

Глава 20

Когда эти жуткие судороги прошли – во всяком случае, Джесси надеялась, что они не возобновятся, – она попыталась восстановить дыхание, облокотившись на решетку изголовья кровати: ее глаза были закрыты, а дыхание постепенно замедлялось и выравнивалось. Жажда прошла, и она почувствовала себя на удивление хорошо. «Все познается в сравнении, – отметила она. – И думается лучше после физических упражнений».
Да, ее мозг был ясен. Приступ отчаяния рассеялся, как туман после сильного ветра, и теперь Джесси могла нормально мыслить; она снова чувствовала себя здоровой. Она удивилась этой способности мозга приспосабливаться к любой ситуации и своей решимости во что бы то ни стало выжить. «Как хорошо было бы сейчас выпить кофе», – вздохнула она.
Образ кофе – черного, да еще в ее любимой чашке с голубыми цветами – заставил ее облизать губы. По ассоциации она вспомнила и о телевизионной программе «Сегодня». Если ее биологические часы не ошибались, программа выходит в эфир как раз в эти минуты, и жители Америки – в основном не прикованные наручниками – сидят на столами в своих гостиных, пьют кофе и сок, едят ветчину, яичницу, а может, и эту крупу, которая успокаивает сердце и одновременно возбуждает кишечник. Они смотрят на Брайана Гамбела и Кэйт Корик, а те перешучиваются с Джо Гараджола. А чуть позже появится Уильям Скотт с парочкой счастливых столетников. Там будут гости: один будет говорить о том, что надо делать, чтобы ваши щенки не ели тапочки, а другой расскажет о своей последней картине. И никому из них не придет в голову, что творится сейчас в Западном Мэне: одна из их более или менее постоянных зрительниц не включила сегодня ящик потому, что прикована к кровати наручниками, а в нескольких метрах от нее лежит ее мертвый голый муж, уже изрядно поеденный бродячим псом.
Она повернула голову направо и посмотрела на бокал, который Джералд только вчера поставил на свой край полки. Она подумала о том, что пять лет назад этого бокала здесь не было, но по мере роста потребления Джералдом виски перед сном росло потребление и других напитков – он пил галлоны содовой, холодного чая и воды. Для него выражение «пьет» имело первоначальный и широкий смысл.
«Ладно, – подумала она, – теперь у него нет этой проблемы».
Бокал стоял на том же месте: даже если ее ночной визитер не был сном («Не говори глупостей, разумеется, это не сон», – нервно вмешалась милашка), жажды он не испытывал.
«Сейчас я возьму этот бокал, – решила Джесси. – и буду очень осторожна – вдруг появятся новые судороги. Есть вопросы?» Вопросов не было, и на этот раз взять бокал оказалось совсем просто. Она открыла еще одно преимущество: высохнув, карточка сохранила приданную ей форму. Теперь это была странная геометрическая фигура – косой конус, и она стала гораздо удобнее, чем вчера. Поэтому выпить оставшуюся воду было даже проще, чем достать бокал. И когда Джесси услышала, как бумага скребется о пустой теперь бокал, она подумала, что вчера потеряла много воды, не подготовившись как следует. Однако теперь жалеть было поздно.
Несколько глотков только обострили жажду, но делать было нечего. Она осторожно поставила бокал обратно на полку и поиронизировала над собой. Привычки в некоторых обстоятельствах становятся смешными. Почему она рискнула новой судорогой, но все же поставила бокал обратно на полку, а не швырнула его в стену, чтобы кругом разлетелись осколки? А потому, что нужны Чистота и Порядок, вот почему. Это одна из привычек, которые Салли Мэхаут воспитала в своей дочке, в своем скрипучем колесе, которое всегда требовало много смазки и никогда не могло успокоиться, – своей маленькой дочке, которая могла пойти на что угодно, даже соблазнить собственного отца, лишь бы все было так, как ей хочется.
В ее памяти всплыла фигура матери, какой Джесси видела ее так часто в последние годы: щеки пылают от возбуждения, губы сжаты, ноздри вздрагивают, кулаки на бедрах.
– Да, она этому не удивилась бы, – прошептала Джесси, – не правда ли? Она относилась ко мне несправедливо!
Да, Салли было далеко до идеальной матери. Особенно в те годы, когда ее брак с Томом все больше напоминал изношенную, неухоженную машину. В последние годы ее поведение стало совершенно невыносимым. Ее раздражение и подозрения не касались Уилла, но обеих дочерей она часто пугала своими речами и поступками.
После смерти отца она резко изменилась. Письма, которые Джесси получала в последнее время из Аризоны, были просто банальными и скучными записками старухи, жившей телевизором и воспоминаниями молодости. Она, видимо, совсем забыла, как однажды, выйдя из себя, орала, что, если Мэдди еще раз бросит свой тампон в таз, не завернув предварительно в туалетную бумагу, она ее убьет. И как в одно воскресное утро без видимой причины ворвалась в спальню Джесси, швырнула в нее пару туфель и вылетела прочь.
Иногда, получая открытки от матери («У меня все хорошо, милая, пришла весточка от Мэдди, она мне часто пишет, жара спала, и аппетит у меня теперь нормальный»), Джесси ощущала неодолимое желание схватить телефонную трубку, набрать номер матери и крикнуть ей: «Ты что, все забыла, мать? Забыла, как швыряла в меня туфли? Как ни за что ни про что разбила мою любимую вазу, а я подумала, что отец все тебе рассказал, хотя со дня затмения тогда прошло уже три года? Ты забыла, как пугала нас своими воплями и слезами?» "Это несправедливо, Джесси, нехорошо и отдает неблагодарностью.
Нехорошо, возможно, но это правда.
Если бы она знала, что произошло в день солнечного затмения…".

* * * 

Образ матери появился и исчез слишком быстро, чтобы можно было все рассмотреть: волосы закрывают лицо, как капюшон паломника: несколько неприятных, безобразных людей, указывающих на Джесси пальцами. В основном женщины.
Мать скорее всего не сказала бы этого прямо, но она, конечно, подумала бы, что виновата Джесси, даже могла решить, что это было продуманное соблазнение. От скрипучего колеса до Лолиты не так далеко, верно? Но если бы она все же узнала о том, что произошло между ее мужем и дочерью, она не стала бы устраивать скандал – она бы просто ушла.
Неужели не усомнилась бы? Конечно, нет. На это не последовало никакого возражения, и тут пришло внезапное прозрение, к которому Джесси шла почти тридцать лет. Отец читал ее, как открытую книгу, – он знал ее секреты так же, как знал акустику коттеджа у озера.
Она была не соблазнительницей, а жертвой. Джесси боялась потока отрицательных эмоций за этим печальным выводом – ведь она стала игрушкой человека, чья первая и главная задача заключалась в том, чтобы любить и оберегать ее. Но эмоций не было. Возможно, это объяснялось улучшением ее состояния. Мысль эта принесла облегчение: как бы ни было мерзко случившееся, теперь все встало на свои места. Она была поражена тем, что столько лет старалась не посещать этот закоулок памяти и он мучил ее. И как много решений в своей жизни она приняла под прямым или косвенным влиянием того, что произошло, когда она сидела на коленях у отца, глядя через кусочки задымленного стекла на черный кружок в небе. И не было ли сегодняшнее ее положение результатом того, что случилось в день затмения?
«Нет, это уж слишком, – подумала она. – Вот если бы он изнасиловал меня, все было бы иначе. А так.., это было просто происшествие, конечно, неприятное, но если ты хочешь узнать, что такое настоящая беда, то посмотри на себя и вокруг сейчас. Точно так же я могла бы винить миссис Жилетт за то, что она ударила меня по руке, когда мне было четыре года. Или прочие грехи, которые я не отмолила. К тому же то, что он сделал со мной на веранде, имело продолжение в спальне».
И не нужно сна, чтобы этот эпизод явился перед ее глазами: он всегда был тут, только руку протяни.

Глава 21

Когда она увидела отца, стоявшего в дверях спальни, первым инстинктивным движением было скрестить руки и закрыть груди. Потом она встретила печальный, виноватый взгляд его глаз и опять опустила руки, хотя и чувствовала, как краска выступает на щеках, делая ее лицо, она знала это, неживым, кукольным. Ей пока нечего (ну почти нечего) было скрывать, однако она чувствовала себя совершенно незащищенной и настолько смущенной, что ощутила, как с головы до ног покрылась гусиной кожей. Она вдруг подумала:
«А что если они вернутся раньше? А что если она войдет сейчас и застанет меня вот так, без майки?».
Смущение обратилось в стыд, стыд – в страх, и все же, когда Джесси натянула майку и начала ее поправлять, она ощущала, что ее переполняет другое, более сильное чувство: это был гнев, почти такая же ярость, как и вчера, как в тот момент, когда поняла – Джералд знает, что она имеет в виду, но делает вид, будто не понял этого.
Она рассердилась, потому что не хотела испытывать смущение и страх. Все же это был взрослый человек, ее отец, и это он испачкал ее трусики, он должен был испытывать смущение и стыд, но все происходило как-то не так. Совсем не так!
Когда она привела в порядок майку и заправила ее в шорты, гнев уполз в свою нору. Но ей продолжало мерещиться, что мать неожиданно вернулась. И ее не может обмануть то, что Джесси одета: на их лицах просто написано, что случилось нечто дурное, важное, как жизнь, и столь же гнусное. Она это чувствовала.
– Что с тобой, Джесси? Голова не кружится?
– Нет.
Она попыталась улыбнуться, но ей это не удалось. Она ощутила, как слеза покатилась по щеке, и попыталась незаметно смахнуть ее тыльной стороной ладони.
– Прости меня! – Голос отца дрожал, и она с ужасом увидела слезы в его глазах; Господи, все хуже и хуже… – Мне очень жаль…
Он резко повернулся, заглянул в ванную, схватил полотенце и вытер лицо. Джесси с усилием улыбнулась.
– Папочка?
Он посмотрел на нее через полотенце. Слез больше не было. Если бы Джесси их не видела, она могла бы поклясться, что их и не было никогда.
Вопрос застрял у нее в горле, но она вынуждена, вынуждена его задать!
– А мы должны.., должны сказать об этом маме?
Отец судорожно вздохнул. Джесси ждала, и ей казалось, что у нее сердце бьется в горле. После паузы он ответил:
– Я думаю, да, а как ты полагаешь?
Ее сердце упало.
Она пересекла комнату, подошла к нему, слегка пошатываясь, словно ее ноги стали ватными, и положила ему руки на шею.
– Пожалуйста, папочка, не надо! Пожалуйста, не говори ей! Прошу тебя. Пожалуйста… – всхлипывая, она прижалась к его груди.
Он обнял ее, как обнимал всегда.
– Мне тоже не хотелось бы, – сказал он, успокаиваясь, – потому что мы и так не очень-то хорошо ладим в последнее время, лапа. И меня удивило бы, если бы ты этого не знала. А это могло бы и вовсе испортить наши отношения. Она в последнее время.., была не очень-то.., внимательна ко мне, вот почему это и случилось сегодня… У мужчины есть.., какие-то потребности. Ты когда-нибудь это поймешь…
– Но если она узнает, она скажет, что это я виновата!
– О нет, я не думаю, – сказал Том, и в голосе его слышны были удивление и нерешительность. Джесси слушала его слова, как смертный приговор. – Не-ет, я уверен, что она…
Джесси посмотрела на него широко раскрытыми покрасневшими глазами.
– Пожалуйста, папочка, не говори ей! Прошу тебя! Пожалуйста, не надо! Он поцеловал ее в лоб.
– Но.., я должен. Джесси. Мы должны сказать.
– Почему? Почему, папочка?
– Потому что…

Глава 22

Джесси передернулась от страха и холода. Цепочки звякнули: кольца ударились о стойки. Тусклый свет осеннего утра сочился сквозь восточное окно. Она снова закрыла глаза.

* * * 

– Потому что ты не удержишь это в секрете, – проговорил Том медленно, – и если уж это выяснится, то лучше для нас обоих, чтобы это стало известно сейчас, чем через месяц или через год. Или далее через десять лет.
Как умело он манипулировал ею: сначала извинение, потом слезы, а потом, как у фокусника с платком, – гоп! – и его проблема стала ее проблемой. Води-води-води – да только не гляди. В конце концов она поклялась ему, что не выдаст этот секрет никогда, и даже под пыткой, даже раскаленными щипцами из нее не вытащат этой тайны.
Да, она обещала ему сквозь слезы, сама не своя от страха. Наконец он перестал качать головой и просто стоял и смотрел в окно суженными зрачками, сжав губы.
– Ты никогда никому не скажешь… – произнес он через несколько минут, и Джесси почувствовала облегчение, когда прозвучали эти слова. Не сами слова были важны, а тон, которым они были сказаны. Джесси слышала этот тон не раз и знала, что мать не выносит его. Джесси никогда бы не подумала, что она окажется на месте своей матери. «Я меняю свою точку зрения, – говорил этот тон, – и хотя это против моих принципов, я уступаю тебе, потому что я умнее».
– Да, – кивнула Джесси. Ее голос дрожал, и она все время вытирала слезы. – Пап, я никому не скажу, никогда.
– Не только твоей матери, но никому. Никогда, – сказал он. – Это большая ответственность для маленькой девчонки, Чудо-Юдо. У тебя будут искушения. Например, ты делаешь уроки после школы с Кэролайн Клайн или Тэмми Хью, и одна из них рассказывает тебе свой секрет, и ты тоже должна будешь…
– Им?! Никогда-никогда-никогда!
Он, вероятно, увидел правду в ее глазах. Мысль о том, что Кэролайн или Тэмми узнают, что отец трогал ее, привела Джесси в ужас. Успокоившись на этот счет, отец приступил к тому, что следовало сделать дальше.
– Или твоя сестра. – Он отодвинул Джесси от себя и посмотрел в ее глаза долгим, пристальным взглядом. – Может случиться, когда ты захочешь рассказать ей…
– Папочка, никогда!..
Он слегка потрепал ее по плечу.
– Погоди и дай мне закончить, Чудо-Юдо. Вы очень близки, я это знаю. И я знаю, что девчонки часто испытывают потребность поделиться своими секретами в порыве откровенности. Сможешь ли ты скрыть это от Мэдди в такой ситуации?
– Да! – В отчаянии, что ей никак не удается его убедить, Джесси снова стала плакать. Конечно, если уж кому-то она могла бы сказать об этом, то только Мэдди, ее старшей сестре.., но она не сделает этого. Ведь Мэдди была в той же мере мамина дочка, как Джесси – папина, и, если бы Джесси сообщила сестре о том, что произошло на веранде, мать узнала бы об этом еще до заката солнца. Поэтому Джесси была уверена: это искушение она преодолеет легко.
– Ты действительно уверена? – спросил он с сомнением.
– Да! Конечно!
Но он снова скептически покачал головой, и его сомнение снова испугало ее.
– Я полагаю, Чудо-Юдо, что гораздо лучше сказать прямо. Лучшее лекарство – правда. Ну, не убьет же она нас…
Но Джесси слышала уже, какой гнев вызвало у матери сообщение, что дочь не хочет ехать на гору Вашингтон.., и не только гнев. Ей не хотелось вспоминать ту сцену, но сейчас она поняла, что в голосе ее матери можно было различить не только ревность, но уже и ненависть. Это видение с поразительной ясностью мелькнуло перед глазами Джесси, когда она стояла перед отцом в спальне и пыталась убедить его сохранить мир: они были, как две сироты на дороге, Ганс и Грета, бездомные, мечущиеся по Америке.., и спящие вместе, свернувшись калачиком.
Она зарыдала, умоляя его не говорить, обещая быть послушной девочкой, если он не скажет. Он дал ей выплакаться, потом решил, что настал нужный момент, и с серьезным выражением на лице сказал:
– Ты знаешь, Чудо-Юдо, для маленькой девочки у тебя огромная власть над людьми.
Она смотрела на него с новой надеждой, отирая мокрые щеки.
Он молча кивнул, потом стал вытирать ей щеки тем же полотенцем, которым вытерся сам.
– Я никогда не мог отказать тебе в том, что ты действительно хочешь, и сейчас именно такой случай. Пусть будет по-твоему.
Она бросилась в его объятия и стала покрывать поцелуями его лицо, подсознательно опасаясь, что это может снова плохо кончиться, но ее благодарность перевесила страхи и осторожность.
– Спасибо! Спасибо тебе, папочка, спасибо! Он взял ее за плечи, отодвинул на расстояние вытянутой руки и на этот раз улыбался. Но печаль все еще была на его лице, и даже теперь, почти через тридцать лет, Джесси считала, что это не было частью представления. Да, печаль была настоящей, но это делало его поступок почему-то еще хуже, а не лучше.
– Значит, договорились, – подытожил он, – ты ничего не скажешь, я ничего не скажу. Тале?
– Так!
– Никогда никому и даже между собой. Навсегда, аминь. Значит, Джесс, этого никогда не было. Так?
Она тотчас согласилась, однако воспоминание о запахе вернулось, и она решила, что следует задать ему еще один вопрос.
– Я еще раз хочу сказать, что сделал дурную, постыдную вещь, Джесс. Прости меня.
Она заметила, что он смотрел в сторону, когда говорил эти слова. Он легко бросал ее от чувства страха к чувству вины и угрожал все рассказать, если она это не утаит; в это время он смотрел ей в глаза. Когда же он произнес это последнее извинение, его взгляд скользнул по вешалке, которая разделяла комнату надвое. Это воспоминание наполнило ее чувством, в котором перемешались тоска и ярость: свою ложь он спокойно высказывал в лицо, а вот правду сказать не смог и отвел глаза.
Она вспомнила, что открыла было рот, чтобы уверить его: он не должен просить прощения, но потом снова закрыла его, отчасти потому, что ее слова могли изменить его решение, а отчасти потому, что даже в свои десять лет она понимала, что имеет право на эти извинения.
– Салли была холодна, это верно, но моя просьба о прощении – ерунда, конечно… Не понимаю, что нашло на меня. – Он усмехнулся, все еще не глядя на нее. – Может, это солнечное затмение. Если так, то, спаси Бог, больше оно не повторится. – А потом добавил, как бы говоря сам себе:
– Господи, мы будем молчать, но она все равно как-то узнает…
Джесси прислонилась головой к отцу и сказала:
– Она не узнает, я никогда не скажу, папа, никогда. – Она сделала паузу, а потом добавила:
– Да и что я смогла бы рассказать?
– Это верно, – улыбнулся он, – ведь ничего и не случилось.
– И я не.., то есть я не могу быть… Она взглянула на него, надеясь, что он ответит ей, не дождавшись вопроса, однако он смотрел на нее, вопросительно подняв брови. Его улыбка сменилась выражением ожидания.
– Значит, я не могу забеременеть? – выговорила она.
Он вздрогнул, потом его лицо застыло в напряжении какого-то сильного чувства. «Что это было – страх или печаль?» – подумала она. Только в последнее время, вспоминая эту сцену, она пришла к выводу, что это мог быть едва сдерживаемый взрыв смеха. Наконец он овладел своими эмоциями и поцеловал ее в лоб.
– Нет, лапа, конечно же, нет. Тут не было того, отчего женщины становятся беременными. Ничего такого не было. Я просто поиграл с тобой немного, вот и все.
Она с облегчением добавила:
– Ты просто дурил меня – вот что ты делал! Он улыбнулся:
– Ага, совершенно точно. Ты прямо в точку попала, Чудо-Юдо. Что ж, таким образом, дело закрыто?
Она кивнула.
– И ничего подобного никогда больше не случится, понимаешь?
Она опять кивнула, хотя ее улыбка погасла. То, что он сказал, принесло ей облегчение, но серьезность его слов и грусть на лице чуть снова не пробудили панику. Она помнила, как взяла его руки в свои и сжала их что было сил.
– Но ты любишь меня, папочка? Ты все еще любишь меня?
Он кивнул и сказал, что любит ее больше, чем всегда.
– Тогда обними меня! Обними меня крепко! Он обнял ее, но нижняя часть его тела не дотронулась до нее.
«Ни тогда и никогда более. – подумала Джесси. – Даже когда я окончила колледж, он мне подарил эдакое старомодное объятие, отставив зад так далеко, что между нами мог встрять еще один человек. Бедняжка… Что подумали бы о нем люди, с которыми он столько лет делал бизнес, если бы увидели его столь потерянным, каким он был в день затмения? Столько боли, терзаний – и о чем? Господи, что это за жизнь?! Что за поганая жизнь!» Машинально, без участия разума, она начала сжимать и разжимать пальцы, чтобы восстановить в них кровообращение. Сейчас, по-видимому, около восьми утра. Она прикована к этой кровати уже примерно восемнадцать часов. Невероятно, но факт.
Голос Рут Нери заговорил так внезапно, что она вздрогнула. Голос был полон ядовитой иронии и нескрываемого разочарования:
«Значит, ты и сейчас оправдываешь его, не так ли? Прожив все эти годы, ты продолжаешь винить себя, а он хороший? Интересно».
«Оставь это, – сказала Джесси устало, – все это не имеет никакого отношения к дурацкой ситуации, в которой я оказалась…» «Ну ты и штучка, Джесси!» «…а если бы и имело, – продолжала она, слегка повысив голос, – даже если бы и имело, это никак не поможет мне сейчас, поэтому оставь его в покое!» «Ты не была Лолитой, Джесси, что бы он ни внушил тебе; ты даже близко к ней не была!» Джесси не отвечала. Но Рут не собиралась замолкать.
«Но если ты все еще думаешь, что твой милый папаша по-рыцарски благородно спасал тебя от огнедышащего дракона в образе матери, то ты очень далека от истины!» – Заткнись. – Джесси стала двигать руками вверх и вниз быстрее. Цепочки и наручники позвякивали. – Заткнись, ты, кретинка!
– Он все спланировал, Джесси. Как ты не понимаешь? Это не был импульсивный поступок истосковавшегося по ласке мужчины. Он все спланировал заранее.
«Ты лжешь!» – крикнула Джесси. Пот выступил на ее лбу крупными каплями.
«Да? Хорошо, тогда задай себе простой вопрос: чья это была идея – надеть летнее платье? То самое, которое было и слишком узко, и слишком мало? Кто знал, что ты слушаешь – и восхищаешься, – как он там пудрит мозги твоей матери? Кто трогал твои соски накануне, а в тот день надел только шорты и больше ничего?» Внезапно Джесси представила себе Брайана Гамбела здесь, в этой комнате, в тройке, с часами на золотой цепочке, около кровати, в компании парня с фотокамерой, который старательно ищет фокус, чтобы снять ее едва прикрытое тело и потное, изможденное лицо. Брайан ведет живой репортаж «Об удивительной прикованной женщине», нагибается к ней, чтобы задать вопрос: «Когда вы впервые поняли, что ваш отец к вам неравнодушен, Джесси?» Джесси перестала разрабатывать руки и закрыла глаза. Выражение предельной усталости застыло на ее, лице. «Ладно, – подумала она. – наверное, я могу смириться с голосами этой милашки Хорошей Жены или Рут, если иначе невозможно.., или даже с неопознанными субъектами, которые вдруг вставляют свои грошовые тирады.., но Брайан Гамбел и фотокамера над моим голым телом в мокрых трусиках невыносимы, с этим нужно кончать».
«Только объясни мне одно, – спросил ее еще один голос. Это был голос Норы Каллигэн. – Только одну вещь, и будем считать, что вопрос закрыт, если ты не солжешь. Хорошо?» Джесси промолчав, поморщилась от этого голоса, назойливо лезущего к ней в душу.
«Когда вчера днем ты потеряла терпение и наконец ударила его, – кого ты ударила, Джесси?» «Конечно, это был Дже…» Она начала отвечать и остановилась, когда в ее воображении возникла яркая картина. Струйка белой слюны сползала с подбородка Джералда. Джесси снова увидела, как струйка сползает с его подбородка и падает ей на живот. Господи, слюна, и это после стольких лет совместной жизни, и поцелуев с открытым ртом, и страстных объятий! У них с Джералдом всегда что-то выделялось, и ничего…
Да, это не имело значения до вчерашнего дня, когда он отказался выпустить ее из наручников. Не имело значения до того, как она почувствовала этот слабый минеральный запах, который ассоциировался с водой озера Дарк-Скор, солоноватой водой озера в жаркие дни.., такие дни, как, например, 20 июля 1963 года.
Она видела слюну, но подумала об огне.
«Нет, – решила она, – это неправда».
Только на этот раз ей не нужна была Рут, чтобы сыграть роль помощника дьявола: она сама знала, что это правда.
«Это его чертова дрянь» – вот какая мысль привела ее в бешенство. И после этого она перестала рассуждать, она не думала в тот момент, когда отталкивала его ногами: одной в живот, другой – в пах. Не слюна, а огонь: не какое-то внезапное отвращение к игре Джералда, а те старые омерзение и ужас, вдруг всплывшие из глубины на поверхность сознания, как лохнесское чудовище.
Джесси посмотрела на изуродованное тело мертвого мужа. Слезы затуманили ее взгляд. Все-таки ей было жаль, что он мертв и изуродован, но еще больше ей было жаль себя. Она перевела глаза с мертвого тела на потолок и вымученно улыбнулась.
«Думаю, это все, что я могу сказать сейчас, Брайан. Передайте привет Кэйт и Уилларду. Кстати, не отомкнете ли вы эти проклятые наручники, прежде чем уйти? Я была бы очень благодарна».
Брайан не отвечал. Джесси этому не удивилась.

Глава 23

«Джесси, если ты хочешь пережить этот кошмар, я тебе убедительно советую: хватит ворошить прошлое и пора подумать о будущем.., скажем, о планах на ближайшие десять минут. Смерть от жажды на этой треклятой кровати – не такое уж приятное дело, как ты считаешь?» Да, не слишком приятное.., и жажда – еще не все. Распятие – вот что назойливо плавало в ее сознании с момента пробуждения, как она ни пыталась прогнать эту картину. Она прочла когда-то в колледже статью об, этом распространенном в свое время методе казни и была удивлена, что, оказывается, забивание гвоздей в руки и ноги было только началом. Как сегодняшние годовые подписки и телевизионные игры, распятие готовило массу сюрпризов – правда, менее приятных.
Настоящие проблемы начинались с мышечных судорог и спазм. Джесси поняла после короткого раздумья, что те, первые, были еще цветочками в сравнении с теми, которые должны начаться позже. Они охватят руки, плечи, шею, живот, становясь все сильнее и распространяясь все дальше.
Вне зависимости от того, насколько долго она будет двигать руками и ногами, чтобы поддерживать кровообращение, атрофия возьмет свое. Конечно, она не висит на кресте, как гладиаторы в фильме «Спартак», а ее руки и ноги не прибиты гвоздями, но это только продлит ее агонию.
«Так что же ты будешь делать сейчас, пока сильных болей нет и можно думать здраво?» «То, что смогу, – слабо отозвалась Джесси. – Так что замолчи и дай мне подумать».
«Давай, чувствуй себя как дома».
Сейчас она поставит перед собой цель и попытается постепенно ее достичь, только какова эта цель? Конечно, это ключи. Они ведь все еще лежат на шкафчике, где Джералд их оставил. Два ключа, оба совершенно одинаковые. Джералд иногда был остроумен, и он дал им имена: Основной и Запасной (Джесси слышала его голос, выделявший первые буквы).
Предположим, в порядке бреда, что я как-то сумею передвинуть кровать к шкафчику… Смогу ли я достать ключ и использовать его? Джесси поняла, что тут два вопроса, а не один. Да, вероятно, можно взять ключ губами, но что дальше? Ведь вставить его в замок не удастся. Ее опыт с бокалом показал, что, как бы она ни тянулась, замок останется недостижимым.
Хорошо, взять ключ. Надо попробовать отыскать тут какой-то шанс. Что делать?
Она минут пять крутила эту идею в мозгу, как кубик Рубика, поднимая, разводя и опуская руки, но без всякого успеха. В какой-то момент ее глаза остановились на телефонном аппарате, который стоял на журнальном столике у восточного окна. Ранее она отбросила эту мысль, но, возможно, слишком рано…
Телефонная трубка давала больше, чем ключи от наручников, а столик стоял гораздо ближе к кровати, чем шкафчик, на котором лежали ключи.
Если бы можно было подвинуть кровать к этому столику, разве нельзя после этого поддеть трубку ногой? А если сделать это, то можно было бы и нажать пальцем на кнопки. Это было бы похоже на какой-то безумный спектакль, но…
Нажать кнопки, подождать, а потом позвать на помощь.
Да, и через полчаса большая голубая «скорая» или оранжевая окружная машина аварийно-спасательной службы появится и заберет ее отсюда. Конечно, это безумная идея, но идея превратить карточку в трубку не была разумнее. Безумная или разумная, но она может сработать – вот что важно. И уж конечно, она более реалистична, чем мысль толкать кровать через всю комнату, чтобы потом пытаться взять ключ и отомкнуть наручник. Тут тоже предстояло решить трудную проблему: как сдвинуть кровать вправо. С этой резной спинкой и стойками она весит по меньшей мере триста фунтов…
«Послушай-ка, милая, ты должна попробовать, это может оказаться проще, чем ты думаешь: вспомни, что пол был натерт ко Дню труда. И если бродячий пес, у которого ребра торчат, мог тащить тело твоего мужа по полу, так ты, может, тоже сдвинешь кровать?» Хороший аргумент.
Джесси передвинула ноги на левый край кровати, а после этого осторожно переместила верхнюю часть тела правее. Когда это удалось ей, она повернулась на левое бедро. При этом ее ноги соскользнули с кровати, тело изогнулось таким образом, который был совершенно не предусмотрен природой, и страшная судорога свела левый бок. В боку возникла такая боль, будто ее ударили раскаленной кочергой.
Натянулась правая цепочка, и на короткое время новый болевой приступ в правом плече и руке заглушил боль левого бока. Словно кто-то пытался открутить эту руку.
«Теперь я знаю, как чувствует себя индюк на вертеле», – мелькнуло в голове Джесси.
Ее левая пятка почти касалась пола, а правая была лишь чуть выше. Тело было сведено судорогой, а правая рука почти вывернулась из плечевого сустава и напряглась. Безжалостная цепочка вверху поблескивала в лучах утреннего солнца.
Джесси подумала, что в этом положении, с нестерпимой болью в руках, она и умрет. Ей было совершенно необходимо, чтобы сердце постепенно разогнало кровь в разные концы ее распятого и изогнутого тела. Приступ боли и страха снова накатил на нее, и она начала отчаянно призывать на помощь, забыв, что поблизости никого нет, кроме этого нажравшегося адвокатом паршивого пса. Она попыталась рывком ухватиться за правую стойку, однако ее рывок не увенчался успехом: стойка осталась в четырех-пяти сантиметрах от пальцев.
– Помогите! Помогите! На помощь!!
Ответа не было. Единственными звуками в освещенной солнцем спальне были те, которые издавала она сама: хриплый, срывающийся голос, прерывистое дыхание, бешеные пульсации крови в висках. Она практически висела на своих руках, осознавая, что, если ей не удастся вернуться на кровать, она умрет самой мучительной смертью. Ее тело понемногу сползало с кровати. Не осознавая того, что она делает. – тут уже тело, доведенное до предела болью, думало за нее, – Джесси опустила левую пятку на пол и оттолкнулась изо всей силы. Это была теперь единственно возможная точка опоры для ее полураспятого тела, и маневр удался.
Нижняя часть тела выровнялась, цепочка на правом запястье ослабла, и Джесси ухватилась за стойку паническим жестом утопающего, который хватается за спасательный круг. Она подтянулась к изголовью, превозмогая боль в бицепсах и предплечьях. Подняв ноги на кровать, она тут же в ужасе отдернула их от края, словно это был край бассейна, кишащего акулами, которых она вдруг увидела в последний момент, перед тем как прыгнуть в воду.
Наконец Джесси приняла свою уже ставшую привычной позу с разведенными в стороны руками, опираясь спиной о спинку кровати и взмокшую от пота подушку со скомканной наволочкой. Она потрясла головой, прогоняя картину кошмара, которого только что избежала. Она тяжело дышала, а пот стекал по шее и скапливался в ложбинке между грудями. Вскоре она немного успокоилась, закрыла глаза и тихо рассмеялась.
«Ну, скажи, это было неплохое приключение, а. Джесси? Твое сердечко, думаю, не билось с такой силой уже много лет, с 1975-го, когда новогодний поцелуй закончился ночью с Томми Дельгидасом. Попытка не пытка, так ты тогда подумала? Теперь ты знаешь это лучше».
Да, и кое-что еще. То, что до этого чертова телефона не добраться.
Видимо, так. В охватившей ее жуткой панике она только что оттолкнулась пяткой от пола что есть силы, однако кровать не подвинулась ни на йоту. Да, кровать даже не шелохнулась, и теперь, обдумывая этот факт, Джесси даже была рада, что так получилось. Если бы кровать сместилась, она так бы и осталась висеть. И даже если бы удалось передвинуть кровать к телефонному столику, то…
– Я не так повернулась, черт подери… – сказала она, то ли смеясь, то ли плача. – Надо попытаться сделать иначе…
«Иначе нельзя, тут нет других вариантов, милая моя».
Она снова закрыла глаза, и снова, во второй раз с момента начала этого кошмара, увидела площадку за фолмутской школой на Сентрал-авеню. Но на этот раз там не две маленькие девочки качались на качелях; она увидела маленького мальчика – своего брата Уилла, – который делал кувырок на турнике. А делал он это так: подтягивался, потом ноги шли вверх и вперед. Затем вывернутые руки надо было отпустить, что позволяло снова приземлиться на ноги. Уилл умел так рассчитать движения на кувырке, что, казалось, это происходит у него само собой.
«Интересно, смогла бы я сделать это? Просто перекинуть тело через эту сволочную спинку? Через голову и…» -..и встать на ноги, – прошептала она. Несколько минут это казалось ей хотя и опасным, но вполне возможным. Разумеется, для этого сначала надо отодвинуть кровать от стены – нельзя кувыркаться, если некуда приземляться, – но она полагала, что сможет это сделать. Если снять полку над кроватью (а это просто сделать, столкнув полку с кронштейнов, на которых она не закреплена), то можно поднять ноги и упереться ими в стену. Подвинуть кровать в сторону она не смогла, однако, имея точку опоры на стене…
– Можно воспользоваться правилом рычага, – пробормотала она. – Вот в чем величие физики.
Джесси взялась левой рукой за полку, чтобы поднять и сбросить ее. Она еще раз рассмотрела эти чертовы полицейские наручники с такими ненормально короткими цепочками.
Если она поднимет кольца немного выше, скажем, на уровень между первой и второй горизонтальными перекладинами, она сможет попытаться. Может быть, это упражнение закончится вывихом кистей рук, но она уже не считала вывих невозможной ценой за свободу… Они же заживут когда-нибудь.
Пока кольца были закреплены между второй и третьей перекладинами, и это было чересчур далеко. Если совершить кувырок сейчас, это грозит не просто вывихом или переломом кистей рук – вес тела скорее всего вывернет плечи, поскольку длины цепочек определенно не хватит.
А потом двигать эту треклятую кровать до журнального столика – невеселая забава, правда?
– Да, невесело. – произнесла она мрачно вслух.
«Признай правду, Джесс, это конец. Ты можешь назвать это голосом отчаяния, если такая уловка поможет тебе тешить себя иллюзиями подольше, – заговорил в ее сознании еще один незнакомый голос, – однако, мне кажется, лучше не обманывать себя. Это конец».
Джесси резко мотнула головой, пытаясь заглушить этот голос, но обнаружила, что его не так просто заткнуть, как остальные.
«На тебе настоящие наручники, не просто игрушки, снабженные прокладками, которые ты могла бы сбросить в любой момент, когда игра надоест. Ты прикована по-настоящему, и ты не факир с Востока, который может творить чудеса со своим телом…» Она вдруг вспомнила, что случилось, когда отец покинул ее спальню в день затмения: как она упала на кровать и рыдала, пока не поняла, что сейчас либо ее сердце разорвется, либо она убедит себя, что ничего не было. И теперь она выглядела точно так же: в ужасе и изнеможении: полностью потерянная… Особенно последнее.
Джесси заплакала, но слез почти не было: видимо, ее организм перешел на режим экономии ресурсов. Тем не менее ей удалось поплакать без слез, с сухими глазами, такими же сухими, как ее гортань.

Глава 24

В Нью-Йорке телезрители смотрели скучноватую программу «Сегодня». Дочерняя компания NBC в Южном и Западном Мэне заменила ее местным ток-шоу (крупная дама в переднике показывала, как легко и просто приготовить бобы дома), а потом игрой, в которой знаменитости отпускали шутки, а зрители в телестудии приветствовали их восторженными воплями, когда они выигрывали машины, лодки и сверкающие никелем красные вакуумные пылесосы «Красный дьявол». В это же время в коттедже у безлюдного озера Кашвакамак Джесси Бюлингейм продолжала мучиться в оковах, а затем ей снова снился сон. Это был кошмар, еще более живой и убедительный от краткости чуткого сна.
Джесси опять лежала во тьме, а мужчина – нечто похожее на мужчину – снова стоял в углу комнаты. Это не был ее отец; это не был ее муж; это был черно-белый зловещий незнакомец.
«Ты знаешь меня», – сказал незнакомец с длинным белым лицом. Он нагнулся и взял свой короб за ручку. Джесси заметила без всякого изумления, что ручка была костяная, а сам короб покрыт человеческой кожей. Незнакомец взял короб, щелкнул замками и открыл его. Она снова увидела человеческие кости и бриллианты, и опять человек опустил руку и стал перемешивать их медленными кругами; кости и драгоценности стукались друг о друга и позвякивали.
«Нет, не знаю, – ответила Джесси, – я не знаю, кто ты такой. Не знаю, не знаю и знать не хочу!» «Знаешь. Я – Смерть, и ночью я вернусь. Но только ночью я уже не буду стоять и молча смотреть на тебя; этой ночью я, наверное, брошусь на тебя.., вот.., так!» Незнакомец нагнулся, швырнул короб (кости и бриллианты рассыпались вокруг Джералда, который указывал изуродованной рукой на дверь) и ударил в ладоши. Она увидела пальцы с длинными грязными ногтями, такими длинными, что они напоминали когти. Ужас сковал ее тело и разум. Она широко раскрыла глаза, мгновенно проснулась, рванулась с душераздирающим криком «нет!», и цепочки снова зазвякали, когда дернулись и бессильно повисли ее руки.
– Нет! Нет! – повторяла она, вся в холодном поту, дрожащим голосом.

* * * 

«Успокойся, Джесси, это был только сон!» Она медленно опустила локти, давая кистям рук немного отдыха. Конечно, сон – просто повторение кошмара, который навалился на нее прошлой ночью. Но, Боже, он был так реален! Может, похуже того кошмара с игрой в крокет или даже того злополучного случая с отцом в день затмения. Как странно, сколько времени она уже потеряла сегодня на эти кошмары и так мало думала о настоящем кошмаре, который ее ждет. Правда, об этом незнакомце с длинными белыми руками и портфелем с сувенирами она не думала, пока не увидела его здесь во сне.
– Незнакомец. – прошептала она и вдруг вспомнила, как морщились его щеки, когда он смеялся. И когда она вспомнила эту деталь, остальные тоже встали на место. Золотые зубы сверкнули в ухмыляющемся рту. Кривые губы… Узкое лезвие носа. И короб, конечно, какие были раньше у разносчиков в поездах…
«Прекрати, Джесси! Хватит о кошмарах. Разве у тебя мало проблем, чтобы пугать себя выдумками?» Да, верно, но теперь, окончательно проснувшись, она не могла выбросить этот сон из головы. И гораздо хуже было то, что, чем дольше она о нем думала, тем менее сном он казался.
«А что, если я не спала?» – подумала она вдруг, и как только эта мысль была сформулирована, она сразу поняла, что в глубине души совершенно с этим согласна.
Нет, нет, это был только сон…
А если нет? Что если не сон?
«Я – Смерть, – услышала она голос, – ты видела Смерть. Я вернусь ночью, Джесси. И завтра ночью твои кости будут в моем коробе с другими сувенирами.., прелестными вещичками!» Джесси трясло как в лихорадке. Ее расширившиеся от ужаса зрачки уставились в угол, где он стоял, незнакомец с белым лицом и длинными руками. Сейчас угол пуст и освещен ярким солнцем, но ночью там будет мрак и… Снова гусиная кожа побежала по ее телу. И снова застучало в висках: сегодня ночью здесь кто-то должен умереть.
«Тебя обязательно найдут, Джесси, но до этого может пройти много времени. Люди подумают, что вы с Джералдом отлучились в какую-нибудь романтическую поездку. А почему нет? Разве вы не производили впечатление чудесной пары? Это только вы двое знали, что Джералд может, и то с трудом, возбудиться, лишь если прикует тебя к кровати наручниками. Не играл ли кто-то с ним в подобные игры в день затмения?»
– Замолчите. – прохрипела она, – замолчите вы все.
"Но рано или поздно люди забеспокоятся и станут вас искать. Вероятно, первыми забеспокоятся его коллеги, так? Ну, есть, конечно, в Портленде несколько женщин, которых ты называешь подругами, но ты никогда не впускала их в свою жизнь. Приятельницы – вот они кто: с ними можно поболтать о телепередаче или выпить кофе, однако никто из них не забеспокоится, если ты исчезнешь на неделю-другую. Вот у Джералда назначены деловые встречи, и, если он не появится к пятнице, видимо, его начнут спрашивать и задавать вопросы.
Да, так это и будет, но скорее всего ваши тела обнаружит смотритель, следящий за порядком на этом участке побережья. Наверняка он отвернется, когда будет накрывать твое тело чистой простыней, взятой из твоего шкафа. Джесси. Он не сможет смотреть на твои пальцы, которые будут торчать поодиночке, белые и прямые, как поминальные свечки. Или на твой застывший рот с засохшей пеной в уголках губ… Он не сможет вынести выражение ужаса, застывшее в твоих зрачках, поэтому он отвернется, когда будет накрывать тебя!" Джесси нервно закачала головой из стороны в сторону, словно пытаясь отмахнуться от этих слов.
«Билл вызовет полицию, и они приедут с понятыми и окружным полицейским врачом. Встанут вокруг кровати, покуривая сигары (Дуга Роу в его жутком белом плаще со съемочной группой пока сюда не пустят), и, когда врач откроет простыню, они все скривятся. Да… Полагаю, даже самые крутые из них скривятся, а кое-кто покинет комнату. А позже те, кто остался, будут их подкалывать, отпуская шуточки… Те, кто будет стоять у кровати, солидно кивая головами, согласятся друг с другом, что эта женщина умерла ужасно. Скажут, что достаточно взглянуть на нее, чтобы это понять, но они не будут знать и половины. Они не догадаются, что застывший вопль, пена в углах рта и выпученные глаза объясняются тем, что ты увидела в конце. Тем, что вышло из темного угла. Твой отец. Джесси, был твоим первым любовником, а последним будет незнакомец с длинным белым лицом и коробкой, обтянутой человеческой кожей».
– Пожалуйста, замолчи, – простонала Джесси. – Я не могу тебя слушать!
Но голос не остановился. Он, по-видимому, даже не слышал ее. Он снова и снова шептал и нашептывал ей в уши, и от него некуда было деться.
«Они отвезут тебя в центральную больницу Огасты, и патологоанатом произведет вскрытие, чтобы посмотреть, что там у тебя внутри. Такова обязательная процедура для случаев одинокой или сомнительной смерти, а у тебя и то, и другое. Он не без труда сможет установить твою последнюю пишу – чисбургеры с салями от Амато, – возьмет частичку твоего мозга, чтобы изучить ее под микроскопом, и назовет все это смертью от несчастного случая. „Леди и джентльмен играли в свою игру, – скажет он, – только джентльмен выбрал неудачное время для сердечного приступа, и в самый критический момент леди осталась одна.., ну, лучше не будем об этом. Лучше не восстанавливать события. Достаточно сказать, что она умерла ужасной смертью, – стоит лишь посмотреть на нее…“ Именно так об этом будет сообщено общественности, Джесс. Может, кто-то и заметит, что нет твоего обручального кольца, но никто не станет об этом особенно беспокоиться или врач обратит внимание, что нет одной из малых костей, скажем, третьей фаланги на правой ноге – исчезла. Это мы знаем, где она будет, ага? По сути дела, уже знаем, Джесс. Мы знаем, кто заберет их. Ночной незнакомец. Мы знаем, что он…» Джесси упала головой на подушку, чтобы вытряхнуть эту чепуху вон из сознания. Она причиняла боль, невыносимую боль, и Джесси с облегчением отметила, что голос постепенно замолк, как будто кто-то его выключил регулятором громкости.
– Иди к черту, – устало сказала она, – ничего другого я тебе не скажу.
Она видела теперь луч солнечного света, и он засверкал на каком-то предмете, лежавшем в полуметре от вытянутой руки Джералда. Маленький светлый предмет с тонким ободком из золота, и сначала Джесси подумала, что это, видимо, кольцо, но для кольца он слишком мал. Вероятно, не кольцо, а серьга с жемчужиной. Когда ночной гость показывал ей свою коробку, перебирая там кости и драгоценности, она упала на пол.
– Нет, – прошептала Джесси. – Это невозможно.
Но серьга была там; она сверкала в лучах восходящего солнца, в этом не было сомнения, как и в существовании тела мертвого Джералда, который, казалось, указывал на нее. Жемчужина, а вокруг нее тонкий ободок золота.
– Это моя! Она была в шкатулке с самого лета, и теперь я вижу ее здесь! – прошептала Джесси.
Но у нее была только одна пара серег такого типа, и там был другой ободок; кроме того, полы натирали совсем недавно, и если бы полотер увидел тут серьгу, он наверняка положил бы ее на столик или себе в карман.
Но там, около сироты серьги, было что-то еще. «Нет, ничего там нет, и не говори об этом! Если там что-то и есть, не смотри туда». Но она не могла не смотреть туда. Ее глаза скользнули по серьге и остановились около двери в прихожую. Там было небольшое пятно высохшей крови. Это была кровь Джералда. С кровью было все ясно, но там был след, вот в чем дело… Он мог быть там и раньше! Но как она ни хотела бы верить такому предположению, вчера следа там не было. Вчера пол был совершенно чист. Ни она, ни Джералд не могли оставить этот след. Там был грязный отпечаток ботинка, и эта грязь скорее всего с лесной тропы, которая шла здесь неподалеку от озера, а потом уходила лесом на юг, к Моттону.
Видимо, действительно кто-то был рядом с нею в спальне этой ночью.
Эта мысль вытеснила все другие из ее обезумевшего мозга, и Джесси вновь начала плакать. Она зарыдала, и эти звуки вызвали недовольство пса за дверью. Он ощерил клыки и зарычал. Но у него была отличная интуиция. Звуки не несли ему опасности – это был голос самки Хозяина, Кроме того, жуткий запах черного существа, которое появлялось ночью, был теперь на ней. Это был запах смерти.
Бывший Принц успокоился, закрыл глаза и снова заснул.

Глава 25

Наконец ей вновь удалось обрести контроль над своими чувствами. Живительно, но успокоение принесло чтение мудрой мантры Норы Каллигэн. – Один – произнесла она чужим голосом в тишине спальни, – на ступне – маленькие пальчики, сели в ряд, как зайчики. Два – ножки мои дивные, стройные и длинные… Джесси продолжала читать стишки, насколько помнила, пропуская и путая их порядок, с закрытыми глазами. Она повторила их несколько раз. Она не замечала, что совсем переиначивает некоторые строчки, но ее сердце начало биться медленнее, и страх уходил.
Шесть раз повторив волшебные строки Норы Каллигэн, она открыла глаза и посмотрела вокруг, как человек, проснувшийся после короткого здорового сна. Тем не менее в угол у шкафчика она не смотрела. Она также не хотела смотреть на серьгу и уж, конечно, менее всего на след.
«Джесси? – голос был мягкий, но настойчивый. Джесси подумала, что это голос Хорошей Жены, только на сей раз без ее обычного увещевания. – Джесси, могу я сказать кое-что?» – Нет, – ответила Джесси сразу же своим новым, шершавым, как наждак, голосом. – Отправляйся в отпуск. Вы все надоели мне, паскуды.
«Пожалуйста, Джесси, прошу, выслушай меня!» Она закрыла глаза и поняла, что видит ту часть своей личности, которую окрестила Хорошей Женой Бюлингейм. Та стояла с опущенной головой, а теперь подняла голову. Волосы упали с ее лица, и в какой-то миг Джесси увидела с изумлением, что это не Хорошая Жена, а девочка-подросток.
«Да, но это все же я», – подумала Джесси и чуть не рассмеялась. Вот типичный случай для книги о психопатологии. Она вспомнила Нору и ее любимую идею о том, что люди должны сохранять в себе ребенка. Она считала, что в большинстве случаев несчастные женщины – это те, кто не сумел сберечь это ощущение или же никогда не чувствовал, что ребенок, а значит, частичка детства, продолжает жить в них.
Джесси иронически усмехнулась, потому что и раньше не верила в эту белиберду психологии 60-х – 70-х годов, хотя все же любила Нору. Теперь она подумала, что в этой идее есть некий символический смысл. В другой обстановке и колодки были бы отличным образом, разве нет? А в них сидит Хорошая Жена, которую берегут, и Fyr, которую берегут, Джесси, которую берегут. Маленькая девочка, которую отец звал Чудом-Юдом.
– Я слушаю тебя, – произнесла Джесси. Ее глаза были все еще закрыты, и сочетание психологического стресса, физической боли, голода и жажды обратили девочку в колодках в совершенную реальность. Теперь Джесси могла разглядеть надпись «Для сексуального удовольствия» на ленте, которая обвивалась вокруг ее головы. Слова были написаны, разумеется, помадой «Юм-Юм с мятой».
Воображение не желало делать пауз. Рядом с Чудом-Юдом она увидела еще одну девушку в колодках. Той было лет семнадцать, и она выглядела толстушкой. Ее облик дополняли прыщи. За этой парой виднелся какой-то городок, а на лугу паслось стадо коров. Откуда-то с холма слева доносился колокольный звон, и он не прерывался, словно звонарь хотел продлить звон на весь день.., во всяком случае, пока коровы не вернутся с пастбища к своим хозяевам.
«Ты теряешь рассудок, Джесс, – подумала она равнодушно. – Это правда, но не имеет значения. А скоро станет благословением». Она отбросила эту мысль и вернулась к девочке в колодках. Эта версия Джесси Мэхаут была чуть старше девочки во время затмения – лет двенадцать, может, четырнадцать. Говорят, что она сидит в колодках за соблазнение. Боже, кого она соблазнила? Что за дурацкая шутка? Как люди могут быть такими жестокими? Почему они такие недалекие?
«Что ты хочешь сказать мне. Чудо-Юдо?» «Только то, что это правда, – ответила девочка в колодках. Ее лицо побледнело от боли, но глаза были серьезны, они излучали беспокойство и свет. – Это правда, ты не сомневайся, ты это знаешь, и ночью все вернется. И думаю, на этот раз он будет не просто смотреть на тебя. Ты должна выбраться из наручников до темноты, Джесси. Ты должна выбраться из этого дома до его возвращения».
Снова Джесси хотела заплакать, но слез не было: был только сухой противный запах минеральных солей.
«Я не могу, – зарыдала она, – я все попробовала! Самой мне не освободиться от наручников!» «Ты забыла одну деталь, – сказала ей девочка, – не знаю, насколько это важно, но забывать об этом не следует».
«Что?» Девушка повернула руки в колодках, которые их держали, и показала чистые розовые ладони. «Помнишь, он сказал, наручники были двух марок: М-17 и F-23. Вчера ты почти вспомнила это… Он искал F-23, но в продаже они бывают редко, и ему пришлось взять пару М-17. Вспомнила? Он рассказал тебе в тот день, когда принес их домой».
Джесси открыла глаза и посмотрела на наручник, который охватывал ее правое запястье. Да, он все рассказал о них; болтало них, как фанатик, начиная с утреннего звонка из конторы. Он захотел выяснить, ждет ли она кого-то, – Джералд никак не мог запомнить, в какие дни приходит уборщица, – и когда Джесси заверила его, что в доме, кроме них, никого не будет, он попросил ее надеть что-нибудь удобное.
Это ее заинтриговало. Даже по телефону его голос звучал обещанием сюрприза, и она гадала, что же он задумал. Все было устоявшимся и скучным, и раз Джералд предлагает провести эксперимент, она не станет отказываться.
Он приехал с работы в рекордно короткое время («Наверное, мчался по городу как на гонках», – подумала она), а самым ярким воспоминанием того дня для Джесси было то, как он мотался по дому, – даже щеки разрумянились, а глаза сверкали. Вообще секс был не первым, что приходило в ее голову при мысли о Джералде, – скорее уж можно было бы говорить об умеренности и аккуратности, – но в тот день он был явно не в себе. Именно секс и исключительно секс был у него на уме: Джесси показалось тогда, что его обычно вежливый адвокатский сморчок разорвет ширинку и выскочит наружу, если он будет тянуть дело.
Приехав с работы, он медленно и торжественно открыл адидасовскую коробку, которую внес в дом, вытащил две пары наручников и показал ей. Голос его прерывался от нетерпения. Это она тоже помнила. Уже тогда, по-видимому, его сердце было в напряжении.
«Джералд, ты бы сделал мне большое одолжение, если бы открывал свой предохранительный клапан только в удобное для меня время», – подумала она.
Она попыталась осудить такое отношение к человеку, с которым провела почти половину жизни, но все, что она нашла в себе, крайнее недовольство собой. И когда она снова вспомнила, как он выглядел в тот день – это возбуждение, разрумянившиеся щеки и сверкающие глаза, – ее руки непроизвольно сжались в кулаки.
– Оставь меня в покое хотя бы сейчас, – сказала она вслух. – И почему ты был таким мальчишкой, когда дело касалось этого, таким хвастуном?
«Хватит, не думай о нем, думай о наручниках». Две пары специальных наручников Крэйга, размер М-17. М означает мужские: 17 – число насечек в замке. Ощущение света и тепла вдруг нахлынуло на нее: она чувствовала его кожей и желудком. «Спокойно, – сказала она самой себе, – наверное, это от голода…» И тем не менее невозможно было отрицать: появилась надежда. Самым лучшим, что она могла сделать, было сохранять баланс между надеждой и реальностью, не допуская эйфории, напоминать себе о первой неудачной попытке вырваться из наручников. Однако, несмотря на попытку напомнить себе о боли и неудаче, Джесси теперь размышляла о том, как близка она к спасению. Тогда ей показалось, что еще сантиметр – и она окажется свободной. Но она не учла, что костяшка большого пальца не проходит через кольцо. Не станет же она умирать на этой кровати только потому, что не может преодолеть этот костный выступ не шире ее верхней губы? Естественно, нет.
Джесси попыталась отложить эту мысль и сосредоточиться на событиях дня, когда Джералд принес наручники домой. Он рассматривал их с молчаливым восхищением ювелира, который держит в руках бесценное бриллиантовое колье, подобного которому ему никогда видеть не доводилось. Ну, в принципе и на нее они произвели впечатление. Она вспомнила, как сверкали в солнечных лучах никелированная сталь их колец и замки, которые можно было устанавливать для различных размеров запястья.
Она спросила, где он их взял, – это было простое любопытство, ничего более, – и он ответил, что кто-то из судейских помог ему достать их. И при этом подмигнул ей эдак краем глаза, словно ему пришлось просить всех этих бесчисленных парней, которые слоняются по коридорам здания Камберлендского окружного суда. Вообще он вел себя так, как будто добыл пару ракет СКАД, а не наручники.
Она лежала на кровати, одетая в жилет и шелковую блузу, которая ей очень шла, и созерцала это представление со смесью удивления, любопытства и возбуждения… Но именно удивление преобладало в тот день, не так ли? Да, видеть умеренного и аккуратного Джералда бегающим по комнате, как разгоряченная лошадь, было и правда удивительно! Его волосы торчали по-цыплячьи в разные стороны, и он забыл снять свои черные нейлоновые носки. Она помнила, что вынуждена была прикусывать губы, чтобы не улыбнуться.
Возбужденный. Джералд говорил быстрее, чем аукционер на торгах по банкротствам. Потом он вдруг остановился на полуслове. И выражение крайнего изумления возникло на его лице.
– Джералд, что случилось? – спросила она.
– Я вдруг поймал себя на том, что никогда не спрашивал тебя, хочешь ли ты этого, – ответил он. – А то я увлекся, болтаю, рассказываю тебе то да се, но я никогда не спрашивал тебя, хочешь ли…
Она тогда улыбнулась, потому что шарфы ей уже изрядно надоели, а сказать ему она не решалась, но наблюдать за его сексуальным возбуждением ей было любопытно.
Это что, психическое отклонение – возбудиться от идеи приковать жену наручниками к кровати перед тем, как заняться с ней любовью? Почему? Это происходило между ними и просто так, как приятное, но привычное занятие – не серьезнее, чем «мыльная опера» для взрослых.
Кроме того, бывали штучки и почище. Фрида Соме, живущая напротив них, сообщила Джесси (после двух рюмок до ленча и бутылки вина во время оного), что ее бывший муж любил, чтобы его предварительно попудрили и спеленали.
В конце концов кусание губ не сработало, и она рассмеялась. Джералд посмотрел на нее, склонив голову немного направо, и еле заметная улыбка появилась в левом уголке рта. Это выражение она хорошо изучила за семнадцать лет совместной жизни; оно означало, что он вот-вот либо рассердится, либо рассмеется вместе с ней. И было невозможно предсказать, какой путь он выберет.
– Сделаем? – спросил он.
Она ответила не сразу. Вместо этого она оборвала смех и посмотрела на него с выражением, достойным какой-нибудь фотошлюхи с обложки журнала «Мужские приключения». Когда нужный градус обольстительности был достигнут, она раскинула руки и произнесла пять неожиданных слов, которые заставили его приблизиться к ней в очевидном возбуждении:
– Иди сюда, милый мой шалопай! Через минуту он уже защелкивал наручники вокруг ее запястий и стоек кровати. На спинке кровати в большой спальне портлендского дома не было никаких решеток или перекладин. Если бы приступ случился с ним там, она бы просто сняла кольца со стоек. Опустившись на колено, он закреплял кольца и рассказывал. При этом он рассказал ей о шифрах М и F и о том, как работает замок. Он сказал, что хотел достать тип F, потому что на женских наручниках двадцать три насечки, а на мужских обычно только семнадцать. Чем больше насечек, тем точнее подгоняются наручники. Но женские трудно достать, и поэтому, когда его приятель сообщил, что может приобрести по дешевке мужские, Джералд ухватился за эту идею.
– Некоторым бабам удавалось вырваться из мужских наручников, – сообщил он, – но у тебя кости нормальной ширины. Потом, я не мог ждать. Давай посмотрим…
Он надел наручник на ее правую руку, быстро замкнул, а затем долго искал нужную насечку. По мере зажатия он спрашивал, не больно ли руке, но было нормально, и, когда наконец он попросил ее попробовать вырвать руку, она не смогла этого сделать. Ее запястье свободно ходило в наручнике, вплоть до сустава большого пальца, и Джералд сказал, что так вообще-то не полагается и наручник должен более плотно зажимать запястье. Наконец комическое выражение озабоченности на лице Джералда несколько угасло.
– Я думаю, они подойдут в самый раз, – сказал он. Она помнила, как он добавил после этого, зажмурившись:
– Поимеем с ними кучу удовольствия.
Поимели. Она извлекла все, что нужно, из этих воспоминаний и снова стала предпринимать усилия, пытаясь вытянуть кисти из наручников. На этот раз боль появилась раньше, но не в самих запястьях, а в переутомленных мышцах рук и плеч. Она прикрыла глаза и попыталась не обращать внимания на боль. Теперь ее руки гудели, как натянутые струны, цепочки натянулись и кольца впились в кожу запястий. Боль стала невыносимой. Лицо было искажено нечеловеческим страданием. «Связка, – думала она, закусив губу и склонив голову, – держись!» Ладони, даже свернутые в трубку, не проходили через наручники. Очевидно, дело тут было не только в связке, но и в кости основания большого пальца.
После безрезультатного рывка и острого приступа боли Джесси дала рукам немного отдохнуть. М-17 вместо F-23 не означало, что из них можно легко выбраться. Разочарование было даже сильнее боли: оно действовало как отрава.
– Будьте вы прокляты, сволочи! – крикнула она в пустую комнату. – Будьте прокляты!
Где-то на берегу – сегодня дальше, чем вчера, судя по звуку, – снова начала работать, пила, и это разъярило ее еще больше. Приспичило же кому-то попилить. Какой-нибудь неотесанный парень в черно-красной клетчатой рубашке от Бенна водит своей рычащей дурой и мечтает в конце дня забраться в постель со своей малышкой, или вспоминает о последнем футбольном матче, а то и просто о двух стаканчиках виски в приморском баре. Джесси видела эту рубашку так же ясно, как совсем недавно девочку в колодках, и если бы мысль могла убивать, то его пила замолкла бы в ту же секунду.
– Это несправедливо, – простонала она, – как это несп…
Ее гортань свела сухая судорога, и слово оборвалось. Она пощупала кость большого пальца, которая мешала ее спасению, но. Боже, что можно с ней поделать? Именно эта последняя преграда – а не боль и уж, конечно, не воображаемый лесоруб – стала поводом для горького разочарования. Она дошла до предела возможностей и ни на йоту не приблизилась к спасению. Этот последний сантиметр непреодолим, вот и все. Единственное, чего она могла добиться упорным давлением на кисти, – это содранная кожа, порвавшиеся связки и вывернутые запястья.
– И не говори мне, что нет выхода, – сказала Джесси беззвучно, – я не хочу этого слышать!
«Тебе надо поскорее выбираться из них, – произнес голос Чуда-Юда, – потому что.., потому что он вернется, вернется, как только стемнеет».
«Не верю, – простонала Джесси, – это не человек, а плод моего воображения. Плевать я хотела на след и на серьгу. Этого не может быть, я просто не верю в это».
«Веришь».
«Нет!» «Веришь, веришь!» Джесси бессильно уронила голову набок, ее спутанные волосы свесились с кровати, губы дрожали. Да, она верила, хотя и изо всех сил пыталась себя разубедить.

Глава 26

Несмотря на боль и жажду, ее опять охватила дремота. Она знала, что скоро силы ее иссякнут, и поэтому время следует использовать эффективно, но какая разница? Она испробовала все возможности, но ничего не добилась. Теперь она жаждала забытья, стремилась к нему, как пьяница к бутылке… И тут простая и четкая мысль зажглась в ее потрясенном рассудке.
Крем для лица. Баночка с кремом на полке. «Не возбуждай в себе излишних надежд, Джесси, это ничего не даст. Если баночка и не свалилась на пол, когда ты поднимала полку, то сползла туда, где ты ее все равно не достанешь. Так что не надейся зря».
Но надежда, как огонек в ночи, снова стала манить ее. Если крем тут и она может достать его, то смазка поможет руке выскользнуть из кольца. Так можно освободить обе руки, хотя в этом нет необходимости. Ведь если она освободит только одну руку, то сможет встать с кровати, а если она встанет с кровати, то сможет освободиться.
«Это такая легкая баночка из пластмассы, которые рассылают по почте, Джесс. Она наверняка слетела вниз».
Но баночка не слетела. Повернув голову, насколько могла, Джесси краем глаза увидела синюю баночку.
«Ее там нет, – прошептал какой-то ненавистный, мрачный голос, – ты ее видишь, потому что хочешь увидеть, но на самом деле ее нет. Это галлюцинация, Джесси».
Несмотря на боль, она еще немного перегнулась налево и посмотрела на полку. Баночка не исчезла: наоборот, стала видна совсем отчетливо. Действительно, простая стандартная баночка из почтовой посылки. На полке со стороны Джесси была лампа, привинченная к дереву, поэтому лампа не слетела, а любовный роман в мягкой обложке, лежавший на полке с июля, подвинулся к лампе, когда Джесси добывала бокал, и задержал баночку «Нивеи». Она подумала, что ее жизнь может быть спасена этой лампой и книжкой про выдуманных людей с диковинными именами типа Али, Ода и Уба, – в этом было что-то сказочное…
«Даже если она там, тебе ее не достать», – продолжал мрачный голос, но Джесси его не слушала. Она была уверена, что сможет достать баночку.
Она подняла левую руку и осторожно подвинулась к полке. Сейчас нельзя было допустить оплошность – задеть баночку или тем более столкнуть ее с полки. Насколько она помнит, между полкой и стеной есть зазор, в который такая баночка вполне может проскользнуть. Если это произойдет, она, несомненно, сойдет с ума. Да, именно так. Если только баночка упадет на пол за кровать, она сойдет с ума… Так что нужно действовать очень осторожно. И тогда все получится. Потому что…
«Потому что Бог есть, – подумала она, – и он не хочет, чтобы я умерла на этой кровати, как дикий зверь в капкане. Я схватила баночку, когда пес начал рвать Джералда, но поняла, что она слишком легкая и пса не напугает. В этой ситуации, испытывая ужас, отвращение, безумный страх. – было бы естественно бросить баночку на пол и поискать на полке что-то потяжелее. Но вместо этого я зачем-то поставила ее обратно на полку. Почему человек совершает такие противоестественные поступки? Это делает Бог. Вот единственно верный ответ. Он сохранил ее для меня, потому что знал: она мне понадобится».
Ее пальцы растопырились и осторожно продвигались все выше и выше. Никаких срывов не должно быть. На Бога надейся, но сам не плошай. Это ее последний шанс. И когда ее пальцы коснулись гладкой поверхности баночки, мелодия старого блюза зазвучала в ее голове. Впервые она услышала песню на эту мелодию в исполнении Тома Раша, когда еще училась в колледже:

Если хочешь быть на небе.
Я скажу тебе, что делать.
– Надо смазать этой мазью
Твое ласковое тело.
Ускользнешь тогда от черта
Ты к Земле Обетованной:
Мажь скорей – И все о'кей.

Пальцы замкнулись на баночке, игнорируя боль в мышцах плеча, и медленно, бережно понесли ее к Джесси. Теперь ей было знакомо ощущение людей, обезвреживающих мины. «Мажь скорей, – подумала она, – и все о'кей». За всю историю человечества не было сказано слов, более желанных.
Она уже ощущала блаженную волну облегчения, словно проглотила первый глоток свежей, холодной воды, который смягчил ее сухую гортань. Она ускользнет от дьявола и достигнет Земли Обетованной, в этом теперь нет никакого сомнения. Но только двигаться надо с предельной осторожностью, вот в чем дело. Однако она уже прошла испытание, испытание огнем и железом, и теперь будет вознаграждена. Надо быть идиоткой, чтобы в этом сомневаться.
«Мне кажется, тебе не следует судить об этом с такой уверенностью, – озабоченно заговорила Хорошая Жена, – это сделает тебя беспечной, а беспечным людям трудно ускользнуть от дьявола».
Спасибо за совет, однако у нее нет ни малейшего намерения быть беспечной. Нет, миссис, она провела последние двадцать часов в аду, и никто не знает лучше нее, что стоит на кону. И не узнает, дай Бог.
– Я буду очень осторожна, – прошептала Джесси. – я буду обдумывать каждое движение. Обещаю. И тогда я…
Тогда – что?
«Как что – мажь скорей, что же еще?! И прямо сейчас, чтобы поскорее выскочить из наручников». Тут Джесси снова заговорила с Богом, на этот раз легко и свободно.
– Я обещаю тебе, – сказала она Богу. – Я обещаю тебе смирение. Я начну с того, что произведу генеральную чистку в своей голове и выброшу всю эту дрянь, которая только занимает место, предназначенное для истинных ценностей. Я должна позвонить Hope Каллигэн и спросить, не нужно ли ей чем-то помочь. И думаю, я должна также позвонить Кэрол Саймондс: если кому-то из моих старых подружек известно, где теперь Рут Нери, так это Кэрол. Послушай меня. Господи, я не знаю, попаду ли в рай, но я обещаю мазать вовсю, чтобы не попасть в ад.
И, словно в ответ на ее молитву, она увидела, как это можно сделать. Самым сложным будет снять крышку с банки: это потребует осторожности и терпения, однако небольшой объем баночки облегчает задачу. Надо положить ее на левую ладонь, зажать и большим пальцем отвинтить крышку. Конечно, хорошо, если крышка завинчена слабо, однако она была уверена, что в любом случае откроет ее.
«Ты права, чертовка, я ее открою», – подумала Джесси.
Самым опасным будет начальный момент отвинчивания. Если она не рассчитает усилия, баночка может выскользнуть из руки. Тут Джесси торжествующе засмеялась:
– Не надейся, – проговорила она в пустоту, – не надейся на это, не рассчитывай.
Теперь она держала баночку в руке и пристально разглядывала ее. Трудно было рассмотреть сквозь пластмассовую стенку, но, видимо, она была заполнена наполовину или чуть больше. Открыв баночку, она просто перевернет ее в ладони и даст содержимому вытечь. Потом поднимет руку, чтобы крем потек по руке вниз. Он скопится перед кольцом наручника, и тогда она станет вращать руку. Она знает, где смазка нужнее всего: у большого пальца. И когда смазки будет достаточно, она сделает решающий рывок. Резкий и сильный. Никакая боль ее не остановит. Она любой ценой освободит руку, освободит наконец… Она сделает это. Великий Боже, дай силы!
– Только осторожно, – прошептала она, зажимая баночку в ладони и начиная вращение…
– Открылась! Она открылась! – прокричала Джесси хриплым, дрожащим голосом. – Клянусь, она открылась!
Она с трудом поверила в это – и особенно недоверчивое мрачное существо в темной глубине ее души, – но так оно и было. Она почувствовала, что крышечка стронулась при первом нажиме пальцев.
«Осторожнее, Джесс, – очень осторожно!» Да. Мысленным взором она увидела себя сидящей за письменным столом дома в Портленде в своем лучшем черном платье – укороченном и модном, – которое купила себе весной в подарок за соблюдение диеты (она похудела на десять фунтов). Ее волосы, только что вымытые и пахнущие каким-то травяным шампунем, заколоты простой золотой заколкой. На столе бегают солнечные зайчики. Она сидит и пишет письмо в корпорацию «Нивея» – или как там она называется, – пишет примерно следующее: «Уважаемые господа, я хочу сообщить вам, что ваш продукт спас мне жизнь…» Большим пальцем она теперь без труда стала откручивать крышку. Все шло так, как она планировала, без резких движений. «Как во сне, – подумала она, – спасибо тебе. Господи, спасибо большое за…» Вдруг она уловила краем глаза какое-то движение, и ее первая мысль была не о том, что вот кто-то нашел ее и спасет, а о том, что явился ночной незнакомец, чтобы забрать ее с собой, прежде чем она сумеет освободиться. Джесси, забыв про баночку, в ужасе закричала. Ее пальцы оцепенели во внезапном спазме испуга.
Это был пес. Он снова захотел есть и теперь стоял в дверях, осматривая комнату. Но в тот миг, когда Джесси поняла это, было уже поздно – баночка выскользнула из ее напряженных пальцев.
– Нет!!
Она попыталась схватить ее на лету, но баночка скатилась вниз по бедру и с глухим стуком упала на пол. Несколько минут назад она полагала, что такой звук может свести ее с ума. Но этого не случилось: она уже знала, что, какие бы ужасы ее ни ждали теперь, когда надежды на избавление нет, она должна встретить их в здравом уме.
– И почему ты должен был явиться именно сейчас, сукин сын? – обратилась она к бывшему Принцу. Что-то в ее голосе заставило пса остановиться и посмотреть на нее с тревогой, которую не смогли вызвать все ее вопли и стоны. – Именно теперь, черт! Будь ты проклят!
Пес, поколебавшись, решил, что, видимо, самка Хозяина все же безвредна, несмотря на стальные нотки, появившиеся в ее голосе, однако он тем не менее не спускал с нее настороженных глаз, когда подошел к своему мясу. Лучше было не рисковать. Он не раз был бит, пока не выучил этот простой урок, и теперь никогда его не забудет: всегда быть настороже. Он еще раз посмотрел на самку Хозяина, нагнул голову и оторвал лакомый кусок. Для Джесси видеть это было полбеды. – хуже были мухи, которые роем поднялись с тела, когда их потревожил пес. Нескончаемое жужжание мух глухой болью отдавалось в здоровой части ее сознания, той, где еще сохранялась надежда.
Пес изящно, как танцор, отступил в сторону, выставив здоровое ухо и держа кусок в пасти. Опасности не было. Он повернулся и проковылял к двери. Мухи успокоились. Джесси откинулась на подушку и закрыла глаза. Она снова начала молиться, но на этот раз она молилась не об избавлении. Теперь она молила Бога забрать ее к себе без лишних страданий и побыстрее, прежде чем стемнеет и вернется незнакомец с белым лицом.

Глава 27

Следующие четыре часа были самыми худшими в жизни Джесси. Судороги возникали все чаще и становились все болезненнее, однако не боль в мышцах сделала эти часы между одиннадцатью и тремя такими ужасными; ужасно было нежелание разума уснуть и дать ей уплыть во мрак.
Умопомрачение было бы облегчением, но оно не придет. Как и сон-отдых. Только смерть принесет оба эти дара, и она придет ночью. Мир за стенами комнаты ничего не значил. Действительно, теперь ей казалось, что там и не было ничего, а люди, которые когда-то наполняли его, бесследно исчезли, и все опустело, как будто в ожидании конца света.
Время было бесконечным ледовым пространством, сквозь которое проламывалось ее сознание, как огромный, неудержимый ледокол. Голоса приходили из мрака и уходили во мрак, как фантомы. Они перекрикивались в ее голове, как склочные соседи. Нора что-то говорила из ванной, а в другом уголке Джесси пререкалась с матерью, которая убиралась в гостиной. Мать говорила, что Джесси никогда бы не попала в такую беду, если бы всегда убирала за собой свои вещи. "Если бы я получала цент каждый раз, когда я подбираю твою тряпку, – говорила мать, – я уже могла бы купить контрольный пакет акций компании «Кливленд Гэз». Это была ее любимая присказка, и ни Джесси, ни кто другой никогда не поинтересовался, чем ей так полюбилась именно компания «Кливленд Гэз».
Она продолжала по инерции упражнения, двигая ногами и руками – вверх-вниз, – насколько позволяли ее убывающие силы. Джесси делала это не для того, чтобы тело было готово к освобождению, когда ей наконец придет в голову правильное решение: она поняла и сердцем, и головой, что правильного решения тут уже нет. Баночка с кремом для лица была последним шансом. Джесси двигалась теперь только потому, что движение немного облегчало судороги.
Несмотря на эти движения, она чувствовала, как немеют ее конечности, как холод, умертвив кожу, проникает все глубже и глубже. Это не было похоже на забытье, в котором она пребывала утром; это было, скорее, похоже на обморожение, которое случилось с ней в детстве во время долгого катания на коньках: зловещие мертвенно белые пятна появились на кончиках пальцев, на носу и ушах, и казалось, с ними ничего не сделает даже огонь. Джесси надеялась, что это онемение наконец покончит с судорогами и в конце концов ее смерть придет тихо и мирно – как заснуть в сугробе. – только она приближается ужасно медленно…
Время шло, но это не было, собственно, время; это было просто перемалывание одних и тех же ощущений и картин окружающей обстановки в ступе бодрствующего рассудка. Ее ощущения воспринимали спальню, панораму за окном, жужжание мух, превращавших тело Джералда в свой осенний инкубатор, медленное перемещение теней по полу комнаты, по мере того как солнце продвигалось по тусклому осеннему небу. Монотонность ощущений прерывала судорога, которая вдруг вступала в плечо или руку или вонзала острие в бок. Около полудня первые судороги начались в области брюшного пресса, тогда как спазмы голода прекратились. Эти последние судороги были мучительнее всего, потому что сжимали грудь и перехватывали дыхание. Она видела солнечного зайчика на потолке, но в глазах ее отражалась агония, когда она напрягала руки, плечи и ноги, пытаясь дышать, в то время как судорога сводила тело. Наверное, лежать по горло в жидком, холодном бетонном растворе было бы легче.
Голод прошел, но не жажда, и по мере того, как этот нескончаемый день переходил в вечер, она поняла, что простая жажда (только одна она и ничего больше) могла совершить то, чего не смогли ни усиливающиеся боли, ни сама грядущая смерть: свести ее с ума. Теперь не только рот и гортань пылали от жажды – все ее тело изнемогало без воды. Даже веки горели от жажды; закрывая глаза, она видела все тот же запотевший бокал холодной воды, ее мучения становились невыносимыми, и она вновь начинала стонать.
Все эти беды должны были бы вытеснить из ее сознания страх перед ночным гостем, но время шло, а белолицый незнакомец все глубже проникал в ее мозг. Она все время видела его фигуру в кружке света, который еще остался в ее угасающем сознании, и, хотя деталей его одежды Джесси не могла разобрать, она ясно различала злобную усмешку провалившихся губ, которая все сильнее изгибала его рот по мере того, как солнце двигалось к западу. Он держал свою коробку открытой, а в ее ушах звучал стук костей и драгоценных камней, которые он время от времени перемешивал правой рукой.
Он придет и заберет ее. Он придет, когда стемнеет. Молчаливый зловещий незнакомец, белолицый призрак…
«Для тебя уже нет тайн, Джесси. Это была Смерть, и ты ее видела, как это бывает с людьми, умирающими в одиночестве. Да, они ее видели – это отпечатывается на их замерших лицах, ты можешь прочесть это в их полных ужаса глазах. Это старуха Смерть, и, когда солнце сегодня зайдет, она снова придет за тобой».
После трех часов ветер снова поднялся. Задняя дверь опять стала скрипеть и стучать. Вскоре замолчала пила, и теперь было слышно, как волны бьются о скалы. Гагара замолкла; возможно, она улетела на юг, а может, выбрала другую часть озера, куда не доносятся странные крики из летнего коттеджа.
«Я теперь тут одна. – подумала Джесси. – Пока не придет ночной гость».
Она уже не пыталась представить его простой игрой воображения: слишком хорошо она его видела и слышала.
Новая судорога впилась в левую руку, и ее лицо исказилось гримасой боли. Казалось, в ее сердце одну за другой вонзали иглы. Нервный узел в солнечном сплетении вспыхнул, как сухая солома. Эта боль была новой и очень острой – такой боли она еще не испытывала. Боль эхом отразилась в ее голове. Она пыталась кричать, но голоса не было. Свет померк в глазах. В какой-то миг она почувствовала, что это конец: но приступ прошел.
Она медленно приходила в себя; пот струился по телу; голова бессильно откинулась назад, спутанные волосы застилали глаза. На некоторое время она забыла о жажде – все ее внимание сейчас было сконцентрировано на этом пучке нервов под грудью: действительно ли боль ушла или она сейчас вспыхнет снова? Она ушла.., но ненадолго, с обещанием снова вернуться. Джесси закрыла глаза, молясь ниспослать ей сон. Даже короткое забвение среди этой долгой и мучительной агонии было бы прекрасно.
Но сон не приходил, а пришла Чудо-Юдо, девочка-подросток, и без колодок. Теперь она была свободна, как птица: соблазнительница или соблазненная, Бог его знает, и пришла ли она из обычного пуританского городка Новой Англии или еще откуда, но она была торжествующе свободна и одна, и она не пыталась прятать глаза, чтобы проходящий парень не подмигнул ей. Трава была темно-зеленого цвета: далеко, на склоне холма, паслись овцы. Колокол, который Джесси слышала раньше, так же посылал в темнеющее небо свои монотонные звоны.
На ней была голубая фланелевая ночная рубашка с большим желтым кружевом в центре – не слишком пуританское одеяние, но зато достаточно удобное, ибо оно укрывало ее с ног до шеи. Джесси любила эту рубашку и была рада снова ее увидеть.
Она носила ее между пятнадцатью и двадцатью годами, пока наконец Рут не убедила ее выбросить эту штуку в мусорную корзину.
Волосы девочки, которые совершенно закрывали лицо, когда она нагибалась, теперь были завязаны сзади темно-синей лентой. Она выглядела взволнованной и счастливой, что совершенно не удивило Джесси. Ведь она все же вырвалась из пут, и Джесси была рада за нее, но хотелось сказать этой девочке, чтобы она не просто безумно пользовалась своей свободой, но ценила и берегла ее, как самую большую драгоценность.
«Я все-таки, видимо, уснула, – смутно подумала Джесси, – потому что все это, конечно, сон…» Еще одна судорога, не такая сильная, как та, что свела солнечное сплетение и охватила правое бедро. Она открыла глаза и увидела все ту же спальню, на стенах которой уже лежали длинные косые тени. Сумерки быстро приближались. Джесси услышала скрип и стук задней двери, почувствовала запах пота и мочи, тяжелое, хриплое дыхание. Это она. Ничего не изменилось. Ее руки озябли – значит, они еще живы. Трудно понять, спала она или нет. Вспоминала все это или видела сон?
«Я могу это повторить», – подумала Джесси и закрыла глаза. И снова она была на лугу у городка, и девочка с ярким желтым кружевом смотрела на нее приветливо и ободряюще.
«Есть одна вещь, которую ты не попробовала, Джесси…» «Нет, – сказала она Чуду-Юду, – я все пробовала, поверь мне. И знаешь, если бы я не выронила этот чертов крем, когда пес внезапно появился и напугал меня, я смогла бы вырваться из левого наручника. Это был несчастный случай, что пес явился в тот момент, вот и все. Не судьба, карма. Или что-то еще».
Девочка подходила ближе, и трава шелестела вокруг ее голых ног.
«Не левый, Джесси, ты можешь вырваться из правого. Это опасно, но я уверяю тебя, – это возможно. Главный вопрос в том, действительно ли ты хочешь жить?» «Естественно, я хочу жить!» Она подошла еще ближе. Эти глаза – цвета дыма, который вот-вот станет голубым, – теперь, казалось, проникали сквозь ее тело прямо в сердце.
«Хочешь? Я сомневаюсь».
«Ты что, сошла с ума? Неужели ты думаешь, что я хочу лежать тут, прикованная к этой кровати, когда…» Глаза Джесси – после всех прожитых лет они так и не смогли стать совсем голубыми – медленно открылись. Она обвела комнату взглядом, полным решимости. Увидела останки мужа, который лежал теперь в странной позе, уставясь взглядом в потолок и вытянув руку с указательным пальцем в сторону двери.
– Я не хочу быть прикованной к этой кровати в темноте, когда он явится снова, – произнесла она, обращаясь к пустой комнате.
«Закрой глаза, Джесси».
Она закрыла их. Чудо-Юдо стояла в своей старой фланелевой рубашке спокойно и смотрела на нее, Джесси теперь увидела и другую девушку – толстушку с прыщами, которая не была столь удачлива, как Чудо-Юдо; для нее не было избавления, если только не считать избавлением смерть, – эту гипотезу Джесси склонна была признать. Толстушка умерла от инсульта или от сердечного приступа; ее лицо имело фиолетовый цвет грозовых туч, один глаз вылез из орбиты, а другой был раздавлен, как спелая виноградина. Изо рта вывалился искусанный в муках красный, кровавый язык.
Джесси обернулась к Чуду-Юду в ужасе.
«Я не хочу, чтобы все так закончилось. Что бы ни произошло со мной, я не хочу так закончить. Как ты вырвалась?» «Выскользнула, – ответила Чудо-Юдо с открытой улыбкой, – ускользнула от дьявола и полетела к Земле Обетованной».
Джесси, несмотря на изнеможение, почувствовала прилив гнева.
«Ты что, не слышала, о чем я говорила? Я уронила эту чертову баночку с кремом „Нивея“! Пес неожиданно вошел и уставился на меня, рука у меня дрогнула, и она упала! Как же могу я…» «Потом я вспомнила затмение, – сказала Чудо-Юдо нетерпеливо, будто устав от каких-то условностей. – Именно поэтому я вырвалась. Я вспомнила затмение и все, что случилось на веранде во время затмения. Ты должна все вспомнить. Думаю, это единственный шанс вырваться. Ты теперь должна открыть глаза и увидеть всю правду».
Опять о том же? Джесси почувствовала прилив разочарования и усталости. На миг надежда вроде бы вернулась, но она оказалась пустой.
«Ты не понимаешь, – сказала Джесси. – Я уже прошла этот путь, мы с тобой его прошли… Да, совершенно ясно – то, что отец сделал со мной тогда, имеет отношение к происходящему теперь. Но здесь так много и другой боли… Когда же я смогу предстать перед Богом и он решит, что я достаточно выстрадала?» Ответа не было. Девочка в голубой рубашке ушла. Теперь только темнота плыла за закрытыми веками Джесси, как темнота в кинозале, когда фильм окончен, а свет еще не зажгли.
Джесси открыла глаза, чтобы еще раз посмотреть на комнату, в которой скоро умрет. Она перевела взгляд с двери в ванную на батик, потом на шкафчик и тело мужа, накрытое жужжащим кружевом жирных осенних мух.
«Все это пустое, Джесс. Вернись к затмению».
Ее глаза расширились от ужаса. Это был реальный голос – совершенно реальный голос, и шел он не из ванной или гостиной, и даже не из ее собственной головы, нет; казалось, он звучал из пространства!
– Чудо-Юдо?
Ее голос был теперь неотличим от скрипа двери. Джесси попыталась немного подняться, однако следующая страшная судорога перехватила ей грудь, и она снова откинулась на спинку кровати, ожидая, пока судорога пройдет.
– Чудо-Юдо, это ты? Милая, это ты? На миг ей почудилось, будто она что-то услышала, голос настаивал:
«Вернись к затмению, Джесси».
– Но там не найти ответа, – простонала она, – ничего там нет, кроме пустых ожиданий, разочарования, боли и…" – И? Что еще?
Старый Адам. Словосочетание естественно возникло в ее мозгу, может, со времени, когда она услышала его в церкви, сидя между отцом и матерью на скамье и поворачивая ногу, чтобы рассмотреть разноцветные солнечные блики, падающие сквозь витражи церковных окон на ее белые туфли. Два слова, которые почему-то засели в ее подсознании. Старый Адам – и все, и, наверное, ничего здесь больше нет. Отец, который без задних мыслей решил остаться вдвоем со своей милой дочкой, полагая, что им вместе будет интересно. Потом началось затмение, и она села к нему на колени в летнем платьице, слишком узком и слишком коротком – платье, которое он сам попросил ее надеть, – и что случилось, то случилось. Они оба этого не ожидали. Этот эпизод внушил им обоим смущение и стыд. В общем, не очень достойное поведение для пап, но…
Да. И теперь забыть об этом гораздо более уместно, чем снова вспоминать, что бы ни говорили на этот счет. Лучше оставить это там, в темноте, которая всегда сопровождает затмение. Ей надо еще многое вспомнить до того, как она сможет умереть в этой вонючей комнате с жужжащими мухами.
Она закрыла глаза, и тут же возник запах отцовского лосьона. Потом легкий запах его пота. Ощущение твердого под ягодицами. Вот она подвинулась, стараясь сесть на колене удобнее… Его рука легонько трогает ее грудь. Он начинает прерывисто дышать… Марвин Гэй по радио: «Нельзя так сильно любить, говорят мне друзья.., но я верю, да, я знаю, что именно так надо любить женщину…»
– Ты любишь меня, Чудо-Юдо?
– Да, конечно…
– Тогда ни о чем не думай. Я не сделаю тебе плохого.
Его пальцы двинулись по ее голой ноге, поднимая летнее платьице, поднимаясь к бедру. Я.., хочу…
– «Я хочу быть нежным с тобой», – прошептала Джесси, немного подвигаясь к спинке. Ее лицо было недвижимо, как маска. – Так он и сказал. Господи, так и сказал…
«Все знают это.., особенно вы, девочки.., как печальна любовь, а моя любовь печальна вдвойне…»
– Мне уже не хочется, папа… Я боюсь сжечь глаза!
– У тебя двадцать секунд. По меньшей мере. Так что не волнуйся. И не оглядывайся.
Потом она услышала гром.
Несмотря на предельное обезвоживание тела, одна слеза выкатилась и поползла по ее щеке.
– Я делаю то, что ты сказала, – произнесла она хриплым, скрипучим голосом, – я вспоминаю. Ты довольна?
«Да, – ответила Чудо-Юдо, и, хотя Джесси больше не видела ее, она чувствовала на себе ее нежный, любящий взгляд. – Но ты ушла далеко, вернись, вернись немного назад…» Она испытала огромное облегчение, когда поняла, что Чудо-Юдо хочет, чтобы она вспомнила о чем-то, что случилось чуть раньше…
«Но почему я должна вспоминать все это?» Ответ, как ей показалось, был очевиден. Не важно, хочешь ли ты съесть одну сардину или три, тебе все равно надо открыть банку. И надо вдохнуть этот ужасный запах рыбьего жира… Кроме того, эта старая история не убьет тебя… А вот наручники, которыми ты прикована к кровати, могут. И настало время прекратить стонать и метаться, пора приступить к делу. Что же имеет в виду Чудо-Юдо?
«Чуть раньше, чем он стал трогать тебя – трогать несколько иначе. Причина, почему вы были там вдвоем. Иди назад, к затмению».
Джесси зажмурила глаза и вернулась назад.

Глава 28

Чудо-Юдо? Все в порядке? – Да, но.., немного жутко, правда?
Теперь ей не надо смотреть в коробку с рефлектором, чтобы понять, что происходит. Кругом темнеет, как будто туча загораживает солнце. Но это не туча; небо ясно; облака лишь далеко на востоке.
– Да, – говорит, он, и когда она недоверчиво смотрит на него, то видит с облегчением, что он говорит серьезно. – Ты хочешь посидеть у меня на коленях, Джесс?
– А можно?
– Конечно!
И она так рада его близости, и теплу, и, запаху пота – запаху мглы, – а вокруг наступает мрак. Она рада еще и потому, что это действительно немного страшно – страшнее, чем она предполагала. Больше всего ее пугает, что исчезают их тени на полу веранды. Она никогда не видела, чтобы тени так незаметно исчезали, таяли. «Все в порядке», – думает она, и теснее прижимается ближе к нему. Она так рада снова быть Чудом-Юдом рядом с отцом, а не сегодняшней далеко не юной Джесси – угловатой.., со скрипучим голосом, – Могу я уже посмотреть сквозь дымчатое стекло, пап?
– Пока нет. – Его теплая, большая рука на ее ноге. Она кладет на нее свою ладонь, поворачивает к нему лицо и улыбается.
– Потрясающе, правда?
– Да, действительно потрясающе. Джесс. Даже сильнее потрясает, чем я предполагал…
Она опять ерзает, пытаясь сесть поудобнее, несмотря на твердый предмет под ней. Он шумно выдыхает воздух…
– Папочка, я тяжелая? Тебе неудобно?
– Нет. Ты чудесная.
– Могу я теперь взглянуть сквозь стекло?
– Пока нет, Чудо-Юдо, чуть позже. Мир уже не тот, когда сумерки наступают среди дня. Ландшафт полон тревоги. Она слышит крик совы в лесу, и этот звук заставляет ее задрожать. Дэбби Рейнолдс закончил свой репортаж, и после ведущего запоет Марвин Гэй.
– Смотри на озеро! – говорит ей отец, и она видит, как дрожащие сумерки накрывают окрестности, все цвета гаснут, оставляя только бледные пастельные тона. Ей становится страшно; он говорит ей, что надо не бояться, а получать удовольствие, – смысл этих слов она поймет позже. И теперь…
– Папа? Пап, оно ушло. Могу я…
– Да, вот теперь в самый раз, но когда я скажу: довольно, значит, довольно. Никаких споров, понятно?
Он дает ей три задымленных стеклышка в коробке, но сначала щипцы. Потому что он сделал эти стекла из осколков оконного стекла и не очень доверяет себе как стеклорезу. И теперь, когда она воскрешает этот день, ее разум вдруг спотыкается о сказанную им тогда фразу:
– Я вовсе не хочу, чтобы мама…

Глава 29

…вернувшись домой, нашла записку…
Глаза Джесси широко раскрылись, когда она произнесла эти слова, и первое, что она увидела, был пустой бокал Джералда, все еще стоящий на полке. Он располагался прямо над ее правым наручником.
– ..что я увез тебя на «скорой» в больницу, где тебе должны пришить пару отрезанных пальцев.
Только теперь Джесси поняла смысл этого воспоминания: поняла, что хотела ей напомнить девочка. Ответ не имел ничего общего со странным поведением отца и с пятном на ее старых хлопковых трусиках. Речь шла об осколках оконного стекла, которыми можно так порезать пальцы, что их придется потом пришивать. Она уронила крем, однако остается последний способ смазки, не так ли? Последний способ достичь Земли Обетованной. Это кровь. Пока не застынет, кровь так же масляниста, как крем.
«Это будет очень больно, Джесс».
Естественно, это будет чертовски больно. Где-то она читала, что в запястьях меньше нервных окончаний, чем во многих других жизненно важных частях тела: именно поэтому вскрытие вен, особенно в теплой воде, было самым распространенным способом самоубийства еще у патрициев Древнего Рима. Кроме того, ее руки наполовину атрофировались.
– У меня, кретинки, атрофировались мозги, когда я позволила ему заковать себя в эти кандалы, – прохрипела она.
«Если ты вскроешь вены слишком глубоко, то умрешь от кровотечения, как те римляне».
Да, такой риск есть; однако если вообще не резать, то наступит смерть от жажды.., если до тех пор не явится ее новый друг с коробкой костей и камней.
– Решено, – сказала она. Ее сердце колотилось, а сознание было ясным, как никогда. Время возобновило свой отсчет, как товарный поезд, который стоял на запасном, а теперь снова вышел на главный путь. – Будем резать.
«Слушай, – произнесли два голоса, и Джесси с изумлением узнала голоса Рут и Хорошей Жены… Давно она их не слышала. – Слушай внимательно, Джесс».
– Я слушаю, – произнесла она, не отводя глаз от бокала. Один из набора, который она купила на распродаже три или четыре года назад. Шесть или семь бокалов уже разбились. Скоро будет разбит еще один. Она сглотнула и скривилась от боли; это было похоже на глотание камня, завернутого во фланель. – Я внимательно слушаю.
«Учти, Джесс, ты больше не имеешь права на ошибку. Когда ты начнешь это, ты уже не сможешь остановиться. Все должно произойти быстро, иначе ты потеряешь сознание раньше, чем освободишь руку. Но помни: даже если все пойдет плохо…» -..Все будет хорошо, – прервала Джесси. К ней вернулись уверенность и спокойствие. Ситуация, с ее точки зрения, обрела изящную простоту. Разумеется, она не хотела умереть от потери крови – но это все же лучше, чем судороги и жажда. Лучше, чем он. Призрак или зловещий незнакомец.
Она облизала сухие губы шершавым языком и попыталась привести свои мысли в порядок, как это она сделала перед тем, как начать операцию с кремом, который теперь лежал без толку на полу около кровати. Она заметила, что думать стало труднее. Мешали отрывки из какого-то блюза, аромат лосьона отца… Потом послышался голос Джералда. Он, казалось, говорил с пола:
«Скоро он вернется, Джесси. Ты ничем не сможешь остановить его. И я не приду к тебе на помощь, моя гордая красотка!» Джесси взглянула на труп мужа, но тут же отвела глаза. Джералд, казалось, смотрел на нее со злорадной усмешкой. Она все свое внимание сосредоточила на бокале, и через несколько минут мысли пришли в порядок.
Десять минут она снова и снова обдумывала все операции плана. По правде говоря, их было немного. Тем не менее она мысленно проанализировала по несколько раз каждое движение, выискивая малейшую возможность ошибки, которая теперь, уже окончательно, могла стоить ей жизни. Вроде бы все получалось, только в конце она могла потерпеть фиаско: надо было действовать быстро и успеть до того момента, когда кровь начнет сворачиваться, и тогда или она быстро освободится, или потеряет сознание и умрет.
Она еще раз мысленно прорепетировала всю последовательность операций, не отбрасывая неприятные подробности, а исследуя их шаг за шагом, как она считала петли на шарфе, который когда-то вязала.
Пес, который грыз кость на лужайке у дома, насторожился, встал и побежал к лесу. Он снова уловил тот зловещий запах, который однажды уже заставил его в страхе убежать.

Глава 30

12 – 12 – 12 – светилось на часах, и сколько бы ни было времени на самом деле, настал ее час.
«Еще одно, пока ты не начала. Ты сейчас в хорошей форме, но не сорвись. Это твой последний шанс. Если ты уронишь бокал на пол, то уже ничто тебе не поможет».
– Пес, вход воспрещен! – крикнула она громко себе и Принцу, не зная, что он уже убежал в лес. Она сосредоточилась, в мозгу ее прозвучала еще одна молитва, и теперь она решила, что окончательно готова.
Джесси потянулась к бокалу на полке правой рукой без прежней преувеличенной осторожности. Рут Нери подсказала ей, что теперь нужна не столько осторожность, сколько решимость взять молот и ударить, причем ударить сильно.
«Надо почувствовать себя самураем перед харакири», – подумала она и улыбнулась.
Джесси сомкнула пальцы на бокале, который доставала с таким трудом, посмотрела на него еще раз – так садовник смотрит на странное растение, выросшее в его саду, – и подняла его. Она присмотрелась, зажмурила глаза, чтобы обезопасить их от осколков, и резко ударила бокалом о полку. Раздался хорошо знакомый ей звук бьющегося стекла. Так разбиваются все бокалы и вазы в мире, падая со стола на пол; так они падали в ее детстве. Просто – дзынь! – и испуг, но ничего такого, что указывало бы на начало операции по спасению собственной жизни.
Один острый осколок упал ей на лоб, прямо над бровью, но другие ее не задели. Большой, судя по звуку, осколок со звоном упал на пол. Губы Джесси были болезненно сжаты и искривлены в предчувствии того, чего не избежать: порезанные пальцы. Так оно и случилось, хотя боль, которую она испытала, была сущей ерундой по сравнению с тем, что было раньше. По руке даже разлилось тепло.
Вероятно, бокал разбился удачно. «Ну должна же и меня наконец посетить удача», – подумала Джесси.
Она открыла глаза, подняла руку и увидела, что бокал разбился не так уж удачно. Темные струйки крови текли по четырем пальцам, и только мизинец избежал ранения. Острые стеклянные занозы вонзились в большой и указательный, но из-за онемения ощутимой боли не было. Крупные капли крови упали на постель и растеклись темными кляксами на поверхности матраса.
Эти крошечные осколки торчали из пальцев, как иголки из кактуса, и тошнота теперь накатывала на нее безуспешно, потому что желудок был пуст.
«Ну ты и правда женщина-самурай», – усмехнулся неопознанный субъект в ее сознании.
– Но пальцы! – крикнула она. – Мне еще нужны будут пальцы!
Она остановила приближающуюся панику и вернулась к разбитому бокалу, который теперь держала в руке. Верхний край был острым и зигзагообразным, а у дна с противоположной стороны образовались две плавные арочные выбоины. Они переливались под лучами солнца и были по-своему совершенны. Очень удачно разбито.., по-видимому. Теперь нужно собрать все мужество. Этот острый край стекла стал для нее магическим оружием из сказки – тонкая победная сабля, которую держит фея, летя на битву.
«Ты невнимательна, дорогая, – сказала Хорошая Жена. – Ты не можешь успокоиться и сосредоточиться».
Джесси знала этот свой недостаток. Она положила большой осколок обратно на полку, так, чтобы могла без усилий достать его. Он сверкнул, отбросив солнечный блик. Джесси подумала, что он очень подходит для запланированной операции. Надо только надавить на него рукой.

* * * 

– Рассчитай движение, – сказала она, – и тогда не надо будет повторять. Просто представь себе, что ты готовишь бифштекс…
Но эта мысль была не настолько полезной, чтобы ее заканчивать, и Джесси попыталась отвлечься. Она подняла правую руку так, что цепочка натянулась, а запястье оказалось как раз над кромкой осколка. Ей захотелось вышвырнуть сам разбитый бокал, но, помня эксперимент с кремом, она удержалась. Ведь в случае неудачи с осколком ей понадобится сам бокал, который в данной ситуации играл роль дублера. Все эти ужасные приготовления мешали сохранить хладнокровие, но она была совершенно уверена в их необходимости. И раз уж она на это решилась, ей придется сейчас пролить собственную кровь…
«Сделай так, как ты решила, Джесси… И, главное, не пугайся».
«Я не боюсь», – согласилась Джесси. Она потрясла правой рукой, пытаясь освободиться от осколков в пальцах. В основном ей это удалось, и только острая стеклянная заноза в большом пальце, глубоко проникнув в мягкую плоть рядом с ногтем, осталась. Она решила не тратить на нее время и приступить к основному.
«То, что ты собираешься сделать теперь, – совершенное безумие, – вступил какой-то нервный голос. Джесси узнала его – голос матери. – Я не удивлена – нет, это типичная реакция Джесси в детстве, ты делала нечто подобное тысячу раз! Подумай, Джесси: зачем вскрывать себе вены и потом истекать кровью, пока не умрешь? Все равно рано или поздно кто-то придет и спасет тебя – иначе и быть не может! Люди не умирают без еды и воды много дней. Поднимись хоть раз над своей эгоистичной натурой, ведь мир не рушится! Не делай этого!» Это была, несомненно, ее мать, Джесси хорошо ее знала. Свою ненависть к дочери она умело маскировала, и слова заставляли верить, что она была вся любовь и здравый смысл. Но Джесси помнила тот день, когда она маршевым шагом вошла в ее комнату и швырнула в нее пару туфель на высоких каблуках, не сказав ни слова ни тогда, ни после.
Кроме того, все, что твердил сейчас ее голос, была ложь. Трусливая ложь.
– Нет. – сказала она. – Я не стану тебя слушать. Никто не придет., может, кроме того ночного парня с коробкой. Порезать вены не страшно!
С этими словами Джесси опустила свою правую руку к сверкающей кромке осколка.

Глава 31

Было важно видеть и осознавать, что делаешь, потому что она почти ничего не чувствовала; она могла слишком глубоко порезать руку, и тогда смерть будет неизбежна. Джесси облегченно вздохнула, убедившись, что с обзором нет проблем: вся операция с разбиванием бокала происходила в пределах движений ее руки, и теперь осколок лежал очень удачно («Наконец, удача!» – саркастически отметила она) – был доступен и хорошо виден.
Положив руку на осколок, Джесси надавила на него нижней частью ладони – той ее частью, которую гадалки называют браслетом судьбы. Стиснув зубы, она смотрела, как стекло взрезает кожу, погружается в ладонь. Она продолжала надавливать, и стекло погружалось все глубже.
Первой ее реакцией было разочарование. Порез не создал того обилия крови, на которое она рассчитывала. Но тут острие нашло наконец голубую жилку сосуда, и кровь стала прибывать. Она прибывала равномерной струйкой, как вода из прикрытого крана. Следующий порез увеличил поток, и кровь потекла обильнее. Теперь она устремилась вниз по запястью. Именно это ей и было нужно.
«Выдергивай теперь! – снова раздался крик матери. – Больше не нужно, иначе умрешь! Достаточно, попробуй теперь освободить руку!» «Соблазнительная идея». – подумала Джесси, однако она полагала, что сделала еще не все. Путь к свободе ей может помешать пройти не только недостаток крови.

* * * 

Она медленно и аккуратно повернула запястье так, чтобы кровь смочила и внешнюю поверхность руки. Теперь она ощущала в ладони легкие удары, как будто ожили нервные пучки, которые были мертвы. Средний и безымянный пальцы вывалились из ряда, как убитые. Большой и указательный начали резко дергаться. Несмотря на то, что Джесси почти ничего не чувствовала, она испытывала какой-то ужас от того, что наносит себе вред. И эти поникшие два пальца, как двое расстрелянных, были хуже всей пролитой ею крови.
Но тут и ужас, и растущее ощущение тепла и давления в раненой руке утонули в очередной судороге, которая впилась в бок острыми зубами невыносимой боли. Судорога сдавила ее тело, пытаясь распластать его, прижать к кровати, и у Джесси потемнело в глазах. Ах, как не вовремя! Она не могла сейчас двинуться. А ей именно сейчас было совершенно необходимо владеть собой.
– Нет… – цедила она сквозь плотно стиснутые зубы, – нет, не возьмешь!
Она нечеловеческим усилием воли держала тело прямо, стараясь избежать излишнего давления на осколок и в то же время удерживая его запястьем, потому что он оказался незаменимым инструментом. Но судорога продвигалась к правой руке, и если боль станет сильнее…
– Нет, – простонала она, – ты уйдешь, уйдешь… Ты должна оставить меня в покое!
Она, оцепенев, ждала, зная, что нельзя терять ни минуты, но сейчас она не могла ничего изменить. Она ждала и слышала падение капель крови на пол – капель жизни с поднятой вверх руки. Она видела, как струйки крови сбегали по руке и спинке кровати вниз, останавливаясь перед мелкими осколками. Она истекала кровью и не могла ничего поделать.
«Больше нельзя ждать, Джесс! – закричала Рут. – Больше нет времени!» «Чего у меня действительно нет – так это удачи, и никогда не было, вот проклятие». – ответила Джесси.
В этот момент то ли судорога действительно отпустила ее, то ли она убедила себя, что это так. Джесси повернула руку в кольце, кривясь от боли, и потянула ее на себя, пытаясь заставить работать сведенное судорогой предплечье. Мышцы постепенно начинали действовать, и теперь ее больше интересовала тыльная сторона запястья. С внутренней стороной все было в порядке: Джесси с изумлением посмотрела на полураскрытые сосуды, алый от крови браслет судьбы, который словно смеялся над ней своим темно-красным ртом. Она надавила на стекло так сильно, как могла, тыльной стороной запястья, одновременно пытаясь успокоить судорогу в боку, а потом отвела руку к себе, оросив каплями крови щеки, лоб и нос. В этот момент осколок бокала, которым она произвела эту грубую хирургическую операцию, полетел на пол и разбился там с торжествующим звоном. Но Джесси уже не думала о нем: он сделал свое дело. Ей предстояло сделать следующий шаг: проверить, будет ли наручник держать ее запястье так же цепко или все-таки истощение плоти и кровяная смазка помогут освободить руку.
Судорога в боку предприняла последнюю атаку и стала слабеть. Но Джесси почти не заметила этого, как и падения своего скальпеля. Сейчас она сконцентрировала все силы и внимание – казалось, ее мозг разрывается от напряжения – на правой руке. Она вытянула руку, исследуя ее, как врач пациента. На пальцах были скопления крови. Рука до локтя была влажно-алой. Кровь накапливалась перед наручником и перетекала через него, как река через плотину, и Джесси поняла, что лучшего и пожелать нельзя. Она напрягла руку и начала движение на себя, как уже делала. Кольцо скользнуло.., остановилось.., еще скользнуло… И встало. Оно было остановлено тем же суставом большого пальца.
– Нет! – приказала она и потянула сильнее. – Я не умру так! Я отказываюсь так умирать!
Кольцо вдавилось глубже, и на миг Джесси показалось, что оно больше не сдвинется ни на миллиметр, и в следующий раз уже какой-нибудь коп с сигаретой в зубах склонится над ее трупом и разомкнет кольцо ключом.
Однако она продолжала изо всех сил тянуть руку.
Тут Джесси почувствовала легкое жжение на тыльной стороне кисти, и кольцо слегка дернулось. Остановилось, потом подвинулось еще немного. Горячая волна боли пошла по руке, обжигая огненным браслетом, словно рой обозленных ос вонзился в кожу.
Кольцо двигалось, потому что надорвалась и двигалась кожа под ним, – так, двигая шкаф, стоящий на ковре, вы начинаете двигать и ковер. Почти круговой порез на запястье, который она сделала, расширился, обнажая кровавую плоть. Кожа на тыльной стороне руки начала собираться складками перед кольцом наручника…
«Я спускаю шкуру с руки, – подумала она. – О Боже, наверное, так разделывают зарезанную свинью?» – Пусти! – крикнула она наручнику, вдруг ощутив безумный гнев. В этот момент он был для нее живым существом, хищником, сомкнувшим челюсти с рядами острых зубов на ее запястье. – Ты отпустишь меня наконец?!
Кольцо подвинулось гораздо дальше, чем в предыдущих попытках, однако все еще не желало отдавать тот последний сантиметр – или уже полсантиметра, меньше? – и стальной обруч, снова застыл на руке, оставив за собой сухожилия и плоть цвета спелой сливы. Тыльная сторона запястья напоминала лопнувший барабан. Полуослепнув от боли, она тянула руку, и усилие все больше расширяло кровавую впадину. Мелькнула мысль, что в этой отчаянной попытке освободиться она может оторвать кисть. И тут наручник, который хоть и немного, но подвигался, остановился как вкопанный.
«Он же изогнулся, – сказала Чудо-Юдо. – Если бы ты отвела руку…» Джесси немного отвела руку, чтобы изменить угол натяжения цепочки, а затем, прежде чем судорога могла остановить ее, она снова и резко потянула на себя со всей оставшейся у нее силой. Волна боли захлестнула руку, когда кольцо снова врезалось в мясо на запястье. Снятая кожа собралась в складки около большого пальца и задерживала наручник. Джесси рванула руку, и он со скрежетом продвинулся по кости, но снова остановился.
«Ну, вот и все, – подумала она, – зря мучилась».
И в этот момент, когда она чуть повернула руку, пытаясь хотя бы ослабить боль, кольцо, найдя наилучший угол, скользнуло по суставу большого пальца, который так долго его удерживал, пропустило окровавленную ладонь и стукнулось об изголовье кровати. Это произошло так быстро, что Джесси не успела понять, что же случилось. Ее рука теперь почти не напоминала обычную женскую руку, однако она была свободна.
Свободна…
Джесси перевела взгляд с вымазанного кровью кольца на руку, и ее лицо озарила страдальческая улыбка. «Это напоминает перепелку, которая попала в соломорезку и вывалилась с другого конца», – подумала она. Однако кольцо болталось на спинке кровати. Оно больше не на руке.
– Невероятно, – простонала она. – Это чудо. «Перестань, Джесси, удивляться! Ты должна спешить!» Она вздрогнула, как человек, толчком пробужденный от сна. Спешить? Да. Она не знала, как много крови потеряла – может, стакана два, судя по мокрому матрасу и струйкам, бегущим по изголовью кровати, – но если она потеряет еще больше, то путешествие из голодного обморока к смерти от потери крови будет очень коротким.
– Этому не бывать, – прозвучал уверенный голос. На сей раз это был ее собственный голос, что наполнило Джесси радостью. Не для того она прошла через весь этот кошмар, чтобы, освободившись, сдохнуть на полу. Это уж было бы совсем глупо.
Только ноги…
Да, Джесси знала об этом. Она не вставала на ноги уже более суток и хотя время от времени ими двигала, было бы грубой ошибкой не проверить, на что они сейчас способны. Их могла свести судорога, они могли подломиться либо то и другое разом. Предупрежден – значит, вооружен.., или как там звучит эта пословица? За свою жизнь она получила массу подобных советов, однако ничто из прочитанного в «Ридерс дайджест» не готовило ее к тому, что она только что прошла. Итак, она вся внимание и осторожность. Однако самое трудное позади, подумала Джесси.
Она перевернулась на левый бок, бережно перенося правую руку; боль она чувствовала пока только в тыльной стороне руки, где были обнажены мышцы и сухожилия. Кисть горела, как в пламени костра, и это было ужасно, однако боль утонула в волне триумфа и надежды. Это было несравнимо ни с чем: перевернуться на другой бок, не ощутив при этом сдерживающего кольца на правой руке. Спазмы теперь охватили низ живота, однако это уже мелочи. Ощущение чудом обретенной свободы разом опьянило ее. Радость? О нет, гораздо сильнее: это экстаз.
«Джесси! Не упади с кровати!» Но несмотря на все судорожные движения, ее тело продолжало сползать вниз, и Джесси успела лишь повернуть запястье левой руки в кольце наручника, прежде чем оказалась на краю, а затем вообще скатилась на пол. Нижнюю часть ее тела пронзила боль, и она испустила крик; но этот крик выражал не столько страдание, сколько счастье: ее ноги снова были на полу, а рука свободна.
Падение с кровати завершилось тем, что теперь ее левую руку тянула к себе цепочка, а окровавленная правая была зажата между телом и матрасом. Джесси чувствовала, как теплая кровь струится по груди и животу.
Новая сильная судорога парализовала ее спину от шеи до последнего позвонка, и Джесси застыла в изогнутой позе. Матрас, к которому была прижата правая рука, скоро стал насквозь мокрым от крови.
«Мне надо встать, – подумала она, – надо поскорее встать, пока из меня не вытекла вся кровь».
Судорога на спине отпустила, и наконец она смогла встать на ноги. Слабости в ногах, которой она так опасалась, не было; это снова наполнило ее радостью. Джесси сделала шажок, и верхнее кольцо передвинулось по планке до максимальной высоты: теперь она стояла на обеих ногах рядом с кроватью, которая была ее тюрьмой.., почти гробом.

* * * 

Чувство огромной благодарности охватило ее, но она прогнала это чувство с той же решимостью, с какой раньше гнала отчаяние. Придет время для благодарности, но сейчас нужно было освободиться от этой кошмарной кровати, а времени на освобождение оставалось не так много. Да, пока она не чувствовала приближения обморока от потери крови, однако это не могло ее обмануть. Ведь если обморок придет, это произойдет быстро: миг – и свет погаснет.
И тем не менее стоять – просто стоять со свободной рукой на своих ногах, и ничего больше, – было блаженством.
– Не-а, – прохрипела она, – еще не все.
Плотно прижав раненую руку внутренней стороной к левой груди, Джесси повернулась, вплотную приблизившись к левой стойке кровати. Она глубоко вздохнула и попросила Всевышнего дать немного сил ее раненой правой руке.
Преодолевая боль, она протянула руку и ухватилась за полку над кроватью. Средний и безымянный пальцы все еще не слушались ее, но сил оказалось достаточно, чтобы приподнять полку и сбросить ее на матрас. Она упала как раз на то место, где отпечаталась ее спина.
Джесси перевела глаза от матраса и полки на свою изуродованную правую руку. Подняла ее ко рту и зубами осторожно вытащила осколок из большого пальца. Однако он повернулся в зубах и вонзился в нежную плоть десны. Джесси почувствовала во рту сладко-соленый вкус крови, густой, как вишневый сироп, который она пила в детстве. Она не обратила внимания на эту новую рану и равнодушно выплюнула осколок вместе с кровью на кровать.
– Все путем, – прошептала она и начала протискиваться между стеной и кроватью.
Кровать отодвинулась от стены гораздо легче, чем она ожидала, и теперь ее нужно было толкать по натертому полу. Ножки скользили направо, потому что она могла толкать только с одного угла, однако Джесси учла это и была вполне удовлетворена результатом.
«Удача пришла, и когда она изменит тебе, – думала Джесси, – сразу поймешь. Ты порезала десну, ну и черт с ней, зато не распорола ногу осколком. Так что толкай эту кровать, душечка, и считай кро…» Ее нога споткнулась обо что-то. Она опустила глаза и увидела, что задела правое плечо Джералда. Кровь застыла на его лице и шее. Капля крови попала и в раскрытый левый глаз. Джесси не чувствовала жалости; она не испытывала к нему ни гнева, ни любви. Она ощущала скорее разочарование оттого, что все ее чувства, которые культивируются вернисажами, «мыльными операми», ток-шоу и радиопрограммами, оказались ничтожными в сравнении с инстинктом самосохранения, который проявился у нее так прямолинейно и мощно, как.., бульдозер. Наверное, и большинство людей современной городской цивилизации, окажись они в такой же ситуации, поступили бы, как она.
– А ну-ка, пропусти меня, Джералд, – попросила она и не без удовлетворения поддала ногой труп, однако Джералд отказался подвинуться. Его тело окоченело и словно приросло к полу. Потревоженные мухи роем поднялись над ним, и это было все.
– Ну и черт с тобой, – сказала Джесси. Она перешагнула через тело правой ногой, и снова стала толкать кровать. Однако ее левая нога очутилась прямо на его животе. Под давлением ноги воздух со свистом вырвался из его легкого через рот подобием вздоха.
– Сам виноват, Джералд, – пробормотала Джесси, но ногу убрала. Ее куда больше интересовал шкафчик, на котором лежали ключи.
Как только она оставила Джералда и проследовала дальше, мухи вернулись на прежнее место.
У нее было много работы, а времени оставалось мало.

Глава 32

Больше всего она боялась, что ножка кровати зацепится за дверь ванной или за стену, что вынудило бы ее потянуть кровать на себя, а на это у нее не было сил. Однако кровать описала по комнате почти правильную дугу, и ей осталось лишь немного навалиться телом, чтобы дальний конец кровати ушел влево, а шкафчик оказался перед ней. Именно в этот момент – когда она толкала кровать, опустив голову и упершись руками в стойки, – Джесси почувствовала первый приступ головокружения. Чтобы не упасть, она оперлась всем телом на кровать. Ноги не держали ее, а в глазах потемнело. Казалось, прошла вечность с тех пор, когда она была в Дарк-Скор и на озере Кашвакамак: теперь она находилась совсем в другом месте, скорее всего у океана. Запах устриц и меди сменился соленым ароматом. Это снова был день затмения, но все остальное выглядело иначе. Она бежала в кусты смородины, спасаясь от какого-то человека, какого-то другого папы, который хотел сделать что-то гораздо худшее, чем испачкать ее трусики.
Но теперь он был на дне колодца.
«Джесси, что же это?» – подумала она. Но ответа не было; лишь снова этот странный образ, который возник перед нею в тот миг, когда она поднялась в свою разделенную вешалкой спальню в день затмения, чтобы переодеться: седеющая женщина в простом домашнем платье, темные волосы собраны в пучок, белая ткань рядом.
«Наплевать и забыть, – подумала Джесси, схватившись за стойку кровати и изо всех сил стараясь удержаться на ногах, – держись, Джесс, только держись. Забудь про женщину, забудь про запахи. Держись, и темнота пройдет».
Она держалась. И темнота отступила. Сначала угас образ женщины, стоящей на коленях, потом и темнота стала рассеиваться. Спальня снова появилась перед ее глазами в своем обычном предвечернем освещении. Она увидела пылинки, пляшущие в солнечном луче, и свою тень на полу. В районе колен тень была переломлена, но дальше поднималась по стене. Темнота оставила легкий звон в ее ушах. Она посмотрела на свои ноги и заметила, что они испачканы в крови и оставляют кровавые следы.
«Времени не остается, Джесси».
Она помнила это.
Джесси снова опустила голову к спинке кровати. Сдвинуть кровать оказалось трудно, но она все-таки сумела возобновить движение. Через минуту она стояла около шкафчика – цели своего путешествия. Слабая улыбка удовлетворения появилась на ее лице.
«Я похожа на женщину, которая всю жизнь мечтала побывать в Париже и не верит своим глазам, когда стоит на Елисейских полях, – подумала она. – Наверное, это еще один сон, только, может быть, немного более реалистичный, чем прочие, потому что тут я уже и носом чую…» Носом она ничего не чуяла, но зато видела галстук Джералда; его узел был все еще завязан. Около галстука лежали два совершенно одинаковых цилиндрических ключа. Ключи от наручников.
Джесси подняла правую руку и осмотрела ее. Средний и безымянный пальцы все так же безжизненно висели. Она подумала, что перерезала какие-то нервные узлы, однако тут же прогнала эту мысль. Это можно будет обдумать позже, как и многое другое, что сейчас не имело решающего значения. Важнее было то, что большой и указательный пальцы руки все еще слушались ее. Они дрожали, как бы от страха после потери своих привычных соседей, но все же слушались. Джесси наклонила голову и заговорила с ними.
– Не надо так трястись. Ничего страшного, вы живы. Сейчас вы должны помочь мне.
Ей предстояло выполнить изуродованной рукой тонкую и трудную операцию – отомкнуть второй наручник. Джесси с мольбой посмотрела на свои пальцы.
– Хорошо, – сказала она мягко. – Я надеюсь, все будет хорошо.
Ключи были одинаковые, что давало ей дополнительный шанс. Ей не показался странным тот факт, что Джералд носил их оба, потому что он был пунктуален и аккуратен до смешного. «Видеть и учитывать мелочи, – говорил он, – вот в чем разница между хорошим и великим адвокатом». Единственные мелочи, которых он на этот раз не учел, были его сердечный приступ и удар Джесси, из-за которого все пошло не так. А в результате он оказался не хорошим или великим, а мертвым.
– Собачий ужин, – прокомментировала Джесси, не замечая, что говорит вслух. – Джералд был дородным мужем, а теперь собачий ужин. Так, Рут? Я права, Чудо-Юдо?
Она зажала маленький стальной ключ между большим и указательным пальцами своей изуродованной правой руки (когда она дотронулась до металла, снова возникло ощущение, что это происходит во сне), поднесла его к лицу и посмотрела сначала на него, а потом на наручник, который сжимал ее левое запястье. Чтобы отпереть замок, надо было вставить ключ в отверстие и нажать, пока не раздастся щелчок, а затем повернуть его.
Джесси поднесла ключ к замку, но пока она пыталась вставить его, накатила новая волна головокружения, а в глазах поплыли оранжевые круги.
– Стоп! – вскрикнула она и попыталась вставить ключ в отверстие замка.
Ключ скользнул по стали наручника, не попав в отверстие, вывернулся в ее окровавленной руке, упал на пол и закатился под шкаф. Джесси вздрогнула всем телом. Еще один шанс потерян. Теперь оставался только один ключ, и если она потеряет этот…
«Не потеряешь. – сказала Рут. – Только не бери его, пока не почувствуешь себя достаточно уверенно».
Джесси еще раз согнула правую руку, поднесла пальцы к лицу и внимательно посмотрела на них. Пальцы почти не дрожали, но ждать, когда они успокоятся совсем, у нее уже не было времени. Она боялась обморока.
Джесси протянула дрожащую руку к ключу и чуть было не столкнула его со шкафчика при первой попытке взять. Вот-вот онемеют и перестанут двигаться неповрежденные пальцы. Она сделала глубокий вдох, задержала дыхание, сжала пальцы в кулак, несмотря на боль и свежую струйку крови, которая покатилась по кулаку, а потом сделала глубокий выдох. Теперь она чувствовала себя немного лучше. Она прижала ключ к поверхности большим пальцем и придвинула его к краю шкафчика, прежде чем взять.
Обхватив ключ двумя пальцами и не думая о том, что будет, если и эта попытка не удастся, она поднесла ключ к замку. Был неприятный момент, когда отверстие двоилось, потом перед ней возникли целых четыре отверстия… Джесси прикрыла глаза, сделала вдох и открыла их снова. Теперь она увидела одно отверстие и успела воткнуть в него ключ, прежде чем зрение снова начало обманывать ее.
– Наконец-то, – вздохнула она. – Попробуем. Джесси повернула ключ по часовой стрелке. Но ничего не произошло. Она готова была уже снова впасть в отчаяние, но тут внезапно вспомнила шуточную надпись на бампере старого пикапа Билла Данна, на котором старик совершал свои прогулки по округу. Там было написано: «Вправо закручивай, влево откручивай», а над словами был изображен винт.
– Влево откручивай, – пробормотала Джесси и попробовала повернуть ключ против часовой стрелки. Она не сразу поняла, что замок открылся; ей показалось, что звонкий щелчок, который она услышала, означает лишь то, что ключ вышел из паза, и она покачнулась от слабости и страха, едва удержавшись на ногах. Потом Джесси уставилась бессмысленным взглядом на открытое кольцо и наконец поняла, что это удалось: замок наручника открылся.
Джесси осторожно вытянула левую руку, немного натертую вокруг запястья, но почти неповрежденную, из открытого наручника, который так же, как и первый, при этом победно звякнул о спинку кровати. Затем она медленно поднесла обе руки к лицу, на котором выражение недоверия сменилось изумлением. Посмотрела на левую руку, потом на правую, а потом снова перевела взгляд на левую. Она не обращала внимания на то, что правая рука изуродована и залита кровью: сейчас ее интересовало другое: необходимо удостовериться, что теперь она действительно свободна.
Секунд тридцать Джесси переводила взгляд с одной руки на другую, как человек, наблюдающий за игрой в пинг-понг. Потом снова сделала вдох, закинула голову назад и издала высокий, пронзительный вопль. Страх и надежда, боль и торжество победы раненого зверя – все слилось в этом нечеловеческом крике. С ним ушло невыносимое напряжение, накопившееся за последние сутки, и безумие отступило окончательно. А в двухстах метрах от нее, в лесу, пес, услышав этот вопль, поднял голову и неодобрительно посмотрел в сторону дома.
Она все никак не могла оторвать глаз от своих рук, не могла прервать свой вопль. Она никогда даже отдаленно не испытывала ничего сравнимого с этим чувством, и в ее сознании появилась мысль: как мелки ощущения, которые ей довелось пережить на этой кровати с Джералдом, по сравнению с божественным чувством возвращения к жизни! Ее вопль затих, когда последний воздух вышел из легких. В глазах снова померкло, Джесси покачнулась, безуспешно попыталась ухватиться за спинку кровати и упала на пол. В последний момент мелькнула мысль: часть ее сознания ожидает, что цепочки натянутся и не дадут ей упасть.
Она упала на изуродованную руку. Боль вспыхнула, как лампочки на рождественской елке, и на этот раз новым воплем она предотвратила обморок. Джесси лежала на полу, стараясь не закрывать глаза, и смотрела на изуродованное лицо мертвого мужа. Джералд отвечал гримасой крайнего изумления, которая говорила: «Со мной это не должно было случиться, я ведь известный адвокат, моя табличка сверкает на двери фирмы!» Потом муха, которая чистила передние лапы там, где когда-то была его верхняя губа, исчезла в ноздре, и Джесси так резко дернула головой, что ударилась об пол и искры посыпались из ее глаз. Когда она снова открыла глаза, то увидела высоко над собой спинку кровати с потеками крови. Как мота она свалиться с такой высоты и не разбиться?
«Двигайся. Джесс!» – крикнула Хорошая Жена обеспокоенно.
«У нее такое милое лицо, – подумала Джесси. – но надо же обладать таким противным голосом!» «Чертово скрипучее колесо!» «Двигайся, черт тебя подери!» – Это голос Рут.
«Не могу. Дай немного передохнуть».
«Если ты сейчас не встанешь, то не встанешь никогда. Ну-ка, поднимай свой толстый зад!» Джесси оскорбилась.
– Никакой не толстый. Рут, – бормотнула она еле внятно и попыталась подняться на ноги. Но у нее ничего не получилось. Она сделала еще одну попытку, но и та закончилась неудачей. Надо было действовать по-другому.
Джесси поползла под кроватью в сторону ванной, двигаясь как полураздавленный жук. По пути она отбросила пыльного плюшевого кролика – почему-то он напомнил ей снова о женщине из ее видения. Она вползла в ванную, и новый опьяняющий запах поразил ее обоняние: это был аромат свежей пресной воды. Воды, которая текла из крана и капала из душа.
Она даже ощутила неприятный запах грязного полотенца в корзине у двери. Вода, вода всюду, и ее можно пить. Казалось, ее гортань лопнет от нетерпения, и тут она ощутила, что уже трогает воду, – это была крохотная лужица, натекшая из трубы под раковиной, до ремонта которой у сантехника никак не доходили руки, сколько она ни просила. Со стоном Джесси приникла к полу и стала лизать линолеум. Вкус у воды был неописуемо прекрасный – никакое касание губ и языка не могло сравниться с ним.
Однако воды тут оказалось мало. Чарующий запах свежей влаги царил вокруг нее, но лужицы больше не было, а жажда усилилась. Именно этот запах, запах весны и колодца, сделал то, что даже Рут не могла сделать: он поднял Джесси на ноги.
Медленно, держась за край раковины, она подтянулась, мельком поймала в зеркале изображение какой-то ведьмы и повернула кран с литерой С. Свежая вода, вся сладость мира, хлынула из крана, и Джесси снова попыталась испустить тот же триумфальный крик, но на этот раз с ее губ сорвался только какой-то свистящий шепот. Она склонилась над раковиной, рот ее широко открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на песок, и она погрузила лицо в этот потрясающий аромат. В нем едва чувствовался тот минеральный запах, который так беспокоил ее уже годы с того злополучного дня солнечного затмения, но теперь он был иным: теперь это был не запах страха и стыда, а залах жизни. Она подставила рот под струю холодной воды и пила, пила, заливая лицо и шею, давясь и задыхаясь.

Глава 33

Вода преобразила ее, и, когда Джесси закрыла кран и снова посмотрела в зеркало, она уже выглядела достаточно похожей на человеческое существо – слабое, трясущееся, израненное, на неверных ногах.., но все-таки живое человеческое существо. Она подумала, что никогда уже не испытает такого глубокого наслаждения, как счастье от этих глотков холодной воды из крана. И в предыдущей ее жизни только первая близость могла сравниться с ними. В обоих этих случаях ее вели чувства и инстинкты тела, тогда как сознание, здравый смысл исчезли, а в результате она испытала всепоглощающий экстаз, глубочайшее наслаждение.
«Подумаешь обо всем этом потом, Джесси, тебе надо спешить!» «Ты меня достала», – подумала Джесси. Из порезанного запястья кровь уже не текла так сильно, а лишь сочилась. Постель выглядела ужасно: матрас был весь в крови, кровь застывала на спинке. Она слышала, что люди могут потерять много крови и не умереть, но при этом для них крайне опасны физические нагрузки и резкие движения.
Джесси открыла аптечку, увидела свои средства гигиены и усмехнулась. Здесь были только коробка с прокладками, флаконы с одеколоном и дезодорантом, какие-то пилюли. Она в досаде смела их на пол, и ванная наполнилась смесью сильных запахов. Джесси сорвала бумагу с бинта и левой рукой обмотала запястье; сквозь бинт сразу проступила кровь.
«Кто бы подумал, что во мне окажется так много крови?» – мысленно удивилась она и облегченно засмеялась. Обнаружив на полке моток лейкопластыря, она взяла его левой рукой. Правая была способна только болеть и кровоточить. Тем не менее Джесси испытывала к ней глубокую симпатию. Ведь именно эта ее рука в безвыходном положении взяла ключ и открыла замок наручника. Да, Джесси была ей искренне благодарна.
«Это все сделала ты, Джесси, – сказала Чудо-Юдо. – я имею в виду, что все мы.., это ты. Ты знаешь это?» Да. Она прекрасно знала это.
Она осторожно взяла пластырь в левую руку и зубами отодрала край. Потом приклеила ленту к правой ладони и обмотала ее настолько плотно, как могла. Зубами ей удалось оторвать пластырь.
Джесси положила изрядно похудевший моток пластыря на место и на этот раз заметила рядом, на краю полки аптечки, зеленый пузырек экседрина. Слава Богу, на пробке не было металлического чехла. Она взяла пузырек левой рукой, зубами сняла белую крышечку и тут же почувствовала неприятный, кислотно-уксусный запах аспирина.
«Не думаю, что это удачная идея, – нервно отозвалась Хорошая Жена Бюлингейм. – ведь аспирин портит кровь и замедляет сворачивание».
«Возможно, это и так, – подумала Джесси, – но для другой ситуации». Обнаженная плоть правой руки горела огнем, и нужно было как-то справиться с этим, чтобы не лишиться сознания от боли и потери крови. Она положила в рот две таблетки экседрина, подумала и положила еще две. Открыла снова кран и с водой проглотила таблетки. Джесси растерянно посмотрела на повязку, сквозь которую все еще сочилась кровь; вскоре она вся пропитается кровью, так что ее можно будет выжимать…
«Этим экседрином ты все испортила…» – начала соболезнующе Хорошая Жена.
«Перестань ныть, – прервала ее Джесси. – Ты хочешь сказать, что я умру теперь от потери крови из-за четырех таблеток обезболивающего, а не оттого, что разрезала запястье, чтобы скинуть наручник? Бред!» Она снова повернулась к двери и остановилась. Все вокруг нее почему-то продолжало вращаться. Джесси встревожилась. На миг в зеркале возникли десятки Джесси, целая цепочка ведьм, которые вращались вокруг нее хороводом. Ее тревога стала еще сильнее, когда она заметила, что свет в глазах стал меркнуть. Золотые пылинки, которые плясали в солнечном луче, стали белыми мушками. Она слышала гулкие удары своего сердца, вдыхала смешанный аромат колодезной воды и крови. Запах устриц и меди…
«Я сейчас потеряю сознание», – подумала она.
«Нет, Джесси, ты не имеешь на это права».
Да… Но она была совершенно уверена, что это снова случится. И ничего не могла поделать.
«Можешь. И ты знаешь, что».
Она посмотрела на перевязанную руку и подняла ее. Надо дать руке отдохнуть. Подержать в таком положении, чтобы отлила кровь. А от самой боли в порезанной руке она не потеряет сознание. Она прижала поднятую руку к груди. Боль снова усилилась. Да, одной боли вполне достаточно.
«Так двигайся, пока не отключилась!» «Не могу», – ответила Джесси. Она чувствовала предельное изнеможение. Все, что она хотела, – это стоять вот так и созерцать кружение белых мушек в бледных лучах заходящего осеннего солнца… И, может быть, сделать еще один глоток этой прозрачной, пахнущей свежестью воды.
– О Боже, – произнесла она далеким, чужим голосом, – Боже мой…
«Тебе пора выбраться из ванной. Джесси, – раздался голос Рут. – Скорее! Думай только об этом. Перебирайся через кровать. Я не уверена, что тебе удастся проползти под нею на этот раз!» Три осторожных шага донесли ее до двери ванной. Джесси постояла в дверях пару секунд, жмурясь на солнце, как человек, проведший несколько часов в кинотеатре. Потом двинулась к кровати.
Когда ее нога коснулась окровавленного матраса, она осторожно поставила на него левое колено, уперлась для равновесия локтями и медленно залезла на кровать. Она не была готова к ощущениям страха и отвращения, которые тут же нахлынули на нее. Спать на этой кровати для нее стало тем же, что спать в гробу. Даже касаться этого окровавленного матраса было невыносимо и хотелось завыть.
«Тебе и не надо больше устанавливать с этой кроватью тесные взаимоотношения. Джесс, – просто переползи через нее!» Ей все-таки удалось это сделать, минуя сброшенную полку и осколки разбитого бокала. Каждый раз, когда ее взгляд падал на наручники, которые болтались на спинке кровати, – один открытый, а другой в крови – ее крови, – она испытывала приступ ужаса. Эти наручники выглядели, как живые. И голодные. Страшнее крокодилов.
Она дотянулась до противоположного края кровати, ухватилась за ее ножку здоровой рукой, перевернулась на коленях с предельной осторожностью, с какой укладывают тяжело больных, легла на живот и спустила ноги на пол. Тут был ужасный миг, когда она испугалась, что у нее не хватит сил, чтобы встать, и она так и останется здесь лежать, свесив ноги. Потом она набрала в легкие воздуха, оперлась левой рукой о кровать и постепенно выпрямила дрожащие ноги. Ее раскачивало, как моряка, который достиг воскресного пика похмелья, но, слава Богу, она была на ногах. И тут снова волна мрака накатила на нее, как пиратский галеон с огромными черными парусами. Или как затмение.
Во мраке, раскачиваясь взад и вперед на трясущихся ногах, она просила об одном: «Господи, прошу тебя, не дай мне умереть. Прощу, Господи.., пожалуйста».
Наконец дневной свет стал сочиться в ее глаза. Выждав еще немного, она медленно, расставив руки и ноги для баланса, пересекла комнату и приблизилась к телефонному столику. Трубка телефонного аппарата была не легче плотно упакованного чемодана. Джесси с трудом поднесла ее к уху. Гудков не было; линия не работала. Почему-то это ее не удивило, однако встал вопрос: сделал ли это Джералд, который часто отключал телефон, вынимая вилку, когда они были здесь, или это ее ночной гость обрезал провода?
– Это не Джералд… – простонала она, – я бы увидела.
Затем Джесси подумала, что он мог это сделать, когда она была в ванной. Она проследила взглядом за белым проводом, который шел от телефона, увидела соединение и ощупала его. Сначала ей показалось, что раздался слабый гудок; но он больше не повторился. Этот гудок, конечно, был игрой ее воображения: Джесси прекрасно знала, что ее чувствам и ощущениям сейчас нельзя доверять. Соединение могло нарушиться…
«Нет, – сказала Хорошая Жена, – соединением все в порядке, и Джералд ничего не отсоединял. Это твой ночной гость перерезал провод».
«Не слушай ее, у нее только голос уверенный и громкий, а сама она боится собственной тени, – сказала Рут. – Провод запутался скорее всего у одной из ножек кресла. К тому же это просто проверить, попробуй».
Да, это можно. Все, что надо сделать для проверки. – это отодвинуть кресло и посмотреть за ним. И если вилка отключена, включить ее.
«А что, если и тогда он не заработает? – спросила Хорошая Жена. – Во-от тогда…» «Сейчас не время для пустой болтовни, – прервала ее Рут. – Джесси нужна помощь, и быстро».
Это было так, однако мысль о том, что надо подвинуть кресло, снова наполнила ее отчаянием. В принципе она могла это сделать – ведь кресло не весило и пятой доли того, что весила кровать, а кровать ей удалось передвинуть почти через всю комнату, – однако сама мысль весила много. Кроме того, подвинуть кресло – только полдела, потом надо будет забраться в пыльный угол, встать там на колени.., и отыскать розетку.
«Ну ты даешь! – воскликнула Рут, причем голос ее звучал встревоженно. – У тебя же нет выбора! Кажется, мы договорились по крайней мере об одном: тебе нужна помощь, она нужна тебе срочно и…» Джесси потрясла головой, чтобы выгнать эти надоедливые голоса. Вместо того, чтобы двигать кресло, она нагнулась, взяла с него юбку и, обернув ее вокруг талии, застегнула. Повязка на руке промокла, запачкав кровью кресло и юбку, но Джесси не заметила этого. Господи, ну кто посадил эти голоса к ней в голову? Все голоса громко выражали сердитое или испуганное недоверие к тому, что она задумала, но Джесси решила, что ей на них плевать. Это ее жизнь. Они здесь посторонние.
Она взяла блузку и сунула туда голову. Ее усталый ум отметил, что вчера стояла достаточно теплая погода для такой блузки без рукавов, и это было Божье знамение. Потому что она не смогла бы продеть свою правую руку в длинный рукав.
«Господи, уже ничего страшного, – пронеслась мысль в ее воспаленном мозгу, – и мне до смерти надоели все эти советчики. Я подумаю о том, как уехать отсюда, – надо только отодвинуть кресло и посмотреть, что с розеткой. Наверное, от потери крови у меня голова пошла кругом. Это кресло не такое уж тяжелое. Я дома!» Но тем не менее очень важно поскорее убраться отсюда. Она вспомнила о ночном госте и вздрогнула. Ее руки покрылись гусиной кожей.
Чертовщина. Дело было не в Джералде, не в кресле и не в том, что подумают парни из аварийно-спасательной службы, когда войдут сюда и оценят ситуацию. И дело было даже не в телефоне. Дело было в ее ночном госте. Он где-то рядом, Джесси была уверена в этом. Он только ждал темноты, а темнота была на подходе. И если она потеряет сознание, пытаясь отодвинуть кресло от стены или возясь в пыли и паутине, то останется тут. И скоро снова появится ночной незнакомец с коробкой, наполненной человеческими костями. Вторую такую встречу она едва ли переживет.
Кроме того, ее гость перерезал провода. У нее не было доказательств этого, однако.., сердцем она чувствовала: это так. И если она даже разберется с креслом и розеткой, телефон все равно не зазвонит, как и телефоны на кухне и в передней.
«А в чем, собственно, проблема? – обратилась она сама к себе. – Я только выеду на шоссе. Вот и все. В сравнении с импровизированной операцией при помощи осколка стекла и передвижением двуспальной кровати через комнату с потерей двух стаканов крови это детские игрушки. Машина на ходу, и она стоит прямо на дороге. Я поеду к шоссе 117 со скоростью 10 миль в час, а если почувствую, что не могу ехать дальше, зажгу все огни и лягу на сигнал, когда увижу другую машину. Это все же проезжая дорога, и меня обнаружат».
«Это…» – Рут попыталась хихикнуть, однако Джесси заметила, что ей вовсе не смешно.
«Нужно сделать именно так, – продолжила Джесси, – и не ты ли все время говорила мне, чтобы я дала голове отдохнуть и обратилась к сердцу? А ты знаешь, что говорит мне сейчас сердце, Рут? Оно говорит, что „мерседес“ – мой последний шанс. И если тебе это кажется смешным, можешь смеяться сколько угодно, но я приняла решение окончательно».
Но Рут видимо, не хотела смеяться. Она молчала.
«Джералд передал мне ключи, прежде чем вылез из машины, чтобы взять портфель с заднего сиденья. Да, так и было. Спасибо тебе, Господи, за память».
Джесси опустила руку в левый карман юбки и вытащила только клинекс. Правая рука судорожно ощупала карман, и Джесси испустила вздох облегчения, найдя знакомую связку ключей от машины на брелке – шуточном подарке Джералда на ее последний день рождения. Там была надпись «Ты сексуальная штучка». Никогда Джесси не чувствовала себя в меньшей степени «штучкой» и тем более сексуальной: важнее было то, что ключи в ее кармане. Ключи были ее пропуском на выезд из этой жуткой камеры смертников.
Ее теннисные туфли стояли под телефонным столиком, но Джесси решила, что обойдется без них. Мелкими, неверными шагами инвалида она подошла к двери в гостиную. По пути она напомнила себе поднять трубку телефона в коридоре, прежде чем выйти из дома: это не помешает.
Она обогнула кровать и заметила, что день угас совсем. Только что яркие солнечные лучи танцевали в западном окне. Лучи блекли, и неприятный алмазно-серый полумрак начал скапливаться в углах комнаты.
– Солнышко, не уходи! – попросила она. – Пожалуйста, не уходи!
Свет продолжал быстро убывать: вдруг Джесси почувствовала, что колени ее подогнулись и она падает назад. Она попыталась схватиться за спинку кровати, но вместо спинки в руке ее оказалось окровавленное кольцо от наручника, из которого она только что вырвалась.
«20 июля 1963 года, – подумала она безо всякой связи с происходящим. – 5.42 дня. Полное солнечное затмение. А кто свидетель?» Смешанный запах отцовского пота, семени и лосьона… Она хотела вдохнуть его, но вдруг ощутила страшную слабость. Попыталась сделать пару шагов, но не смогла, упала на окровавленный матрас и канула в темноту. Ее глаза, были открыты и изредка даже моргали, но лежала она совершенно неподвижно.

Глава 34

Первой была мысль о том, что темнота означает смерть.
Второй появилась мысль о том, что, если она умерла, ее правая рука не должна болеть так, будто ее обожгли напалмом, а потом еще изрезали бритвой. Наконец она решила, что темно потому, что солнце зашло, поскольку, кажется, ее глаза открыты.
Это вырвало ее из того промежуточного состояния то ли обморока, то ли забытья, в котором она находилась. Джесси попыталась сообразить. Она забыла, чем ее так пугал закат солнца, но теперь мгновенно вспомнила, ощутив это, как удар электрического тока. Узкие, белые, как у трупа, скулы; высокий лоб; огромные хищные глаза в черных глазницах.
Ветер налетел порывом: она продолжала лежать в полубессознательном состоянии на кровати, а входная дверь снова стучала. Какое-то время дверь и ветер были единственными звуками, а потом жуткий вой раздался в темноте. Самый жуткий звук, который она когда-либо слышала, – безумный вой человека, которого закопали живым, и он рвется прочь из гроба…
Вой стих в зыбкой ночи (вне всякого сомнения, была уже ночь), душераздирающий нечеловеческий фальцет. Ужас объял ее, заставив задрожать всем телом и закрыть уши ладонями. Но она не смогла полностью заткнуть уши и снова услышала этот страшный вопль.
– О нет… – простонала она. – н-не н-надо…
Она никогда не испытывала такой холод, такой страшный холод…
Вой в ночном осеннем лесу снова утих и больше не повторялся. Она перевела дух и испуганным рассудком осознала, что это был скорее всего пес, тот самый пес, что приходил к ней. Тут вой поднялся снова, и было совершенно немыслимо, чтобы он принадлежал какому-либо живому существу: нет, это был не человеческий и не звериный предсмертный вопль. И когда вой поднялся до своей самой отчаянной ноты. Джесси вдруг поняла, чем объясняется такой вой.
Он пришел, как Джесси и боялась. И собака своим звериным нюхом почувствовала это.
Дрожь охватила все ее тело. Ее глаза теперь в страхе остановились на том самом углу, в котором она видела своего непрошеного визитера прошлой ночью, в котором он оставил серьгу и грязный след. Сейчас было слишком темно, чтобы различить их (если даже они еще там); в какое-то мгновение Джесси показалось, что она видит его, и крик застрял в ее горле. Она закрыла глаза, снова открыла их, но теперь уже не видела ничего, кроме теней, которые метались по комнате под порывами ветра за окном. Дальше, за рядами качающихся сосен, на горизонте еще была видна гаснущая золотая полоска.
«Вероятно, сейчас семь часов вечера, а может, и меньше, раз я все еще вижу закат, – подумала Джесси. – Значит, я была без сознания всего час, ну, полтора. Может, еще не поздно выбраться отсюда. Может…» На этот раз послышался уже не вой, а душераздирающие рыдания. В этом звуке было столько страдания, что она едва сдержала ответное рыдание. Она сжала одну из стоек кровати, пытаясь подняться, и вдруг поняла, что не может вспомнить, каким образом в первый раз встала с этой кровати. Этот чертов пес довел ее до обморока.
«Возьми себя в руки, Джесси. Вдохни побольше воздуха и возьми себя в руки».
Она глубоко вдохнула и узнала запах: слабый запах минеральных солей, который преследовал ее все эти годы, – залах, который напоминал ей отца, – но не совсем такой… Были у него какие-то оттенки – старый чеснок.., или лук.., грязь?.. Немытые ноги, может быть, или… Запах толкнул Джесси в колодец памяти, наполнил ее тем безотчетным и беспомощным ужасом, который испытывают дети, когда они ощущают в темноте присутствие какого-то незнакомого, страшного существа.
Ветер шумел за окном. Дверь стучала. И где-то совсем рядом скрипели доски, как они скрипят, когда кто-то идет по ним, подкрадываясь.
«Он вернулся. – шепнул ее рассудок и тут же наполнился голосами, которые заговорили, перебивая друг друга. – Вот что унюхал пес, и ты ощутила это, и поэтому доски скрипят. Существо, которое было тут прошлой ночью, вернулось за тобой».
– О Господи, пожалуйста, не надо, – простонала она, – только не это. Я этого не вынесу…
Она попыталась шагнуть, но ноги застыли на полу, а левая рука на стойке кровати. Страх парализовал ее, как яркие огни машины парализуют стоящего на дороге кролика. Она так и будет тут стоять, издавая стоны и пытаясь молиться, пока он не придет за ней – ночной визитер, коммивояжер смерти с коробкой, полной костей и драгоценностей…
Отчаянный собачий вой снова раздался в лесу, но ей казалось, что он зазвучал прямо в ее голове:
Джесси подумала, что сейчас сойдет с ума, и зажмурила глаза.
«Я сплю, – подумала она. – Вот почему я не могу вспомнить, как встала с кровати; сны – это перемешанные и искаженные самые яркие впечатления нашего прошлого, и по ним невозможно восстановить подобные мелочи. Я отключилась, да, так оно и было, но вместо того чтобы прийти в сознание, я заснула. Значит, кровотечение утихло, потому что вряд ли люди, истекающие кровью, видят такие кошмары перед смертью. Я сплю, вот и все. Сплю и вижу очередной кошмар».
Очень удобная идея, успокаивающая, комфортная идея, но в ней одно «но»: это неправда. Танцующие тени на стене у шкафчика были реальными. И реальным был сложный букет неприятных запахов, растекшихся по дому. Она не спала, и ей надо было срочно выбираться отсюда.
– Я не могу двинуться! – простонала Джесси. «Ты можешь и должна. – сказала Рут мрачно. – Ты вырвалась из наручников не для того, чтобы подохнуть тут от страха, милая. Давай, двигайся, разве надо объяснять тебе, что делать?» – Нет, – прошептала Джесси и ухватилась за стойку кровати правой рукой. По руке молнией ударила острая боль. Волна страха, которая накатила было на нее, разбилась, как тот бокал, и, когда пес снова испустил свой страшный вой, Джесси даже не заметила его.
«Ты знаешь, что дальше делать, правда?» «Наверное, знаю», – подумала Джесси.
Тут среди путающихся мыслей мелькнуло воспоминание о ружье Джералда. Однако идею воспользоваться им она сразу же отвергла, поскольку не представляла себе, где оно могло быть, да и было ли вообще в доме.
Джесси медленно и осторожно прошла по комнате на дрожащих ногах, все так же стараясь не потерять равновесия. В гостиной рядом со спальней кружился хоровод теней, направо была открытая дверь второй спальни, а налево небольшая комната, которую Джералд использовал как свой кабинет. Она тоже была открыта. Прямо был арочный проем, через который можно было пройти на кухню. От нее справа была стучащая входная дверь.., и «мерседес».., и, может быть, – свобода.
«Пятьдесят шагов. – подумала она. – Не больше, а может быть, даже меньше. Так что, пошли?» Но сразу идти она не смогла. Спальня казалась ей каким-то родом защиты, а вот коридор.., там все, буквально все могло случиться.
Вдруг раздался царапающий звук около окна. Джесси отпрянула в испуге, но в следующее мгновение поняла, что это старая ель на лужайке перед домом стукнула веткой о стену.
«Возьми себя в руки, – сказала Рут сурово. – Возьми себя в руки и не тяни, уходи отсюда».
Выставив левую руку вперед, Джесси, качаясь, пошла, считая вполголоса каждый шаг. На двенадцатом шаге она прошла вторую спальню. На пятнадцатом она была уже у кабинета Джералда и именно тут услышала тонкий шипящий звук, словно пар выходил из поврежденного радиатора. Сначала Джесси не связывала это шипение с кабинетом; она подумала, что сама вызывает этот звук. Но когда она подняла ногу, чтобы сделать шестнадцатый шаг, шум усилился. На этот раз она поняла, что сама не имела к нему никакого отношения, потому что стояла и даже пыталась не дышать.
Медленно, очень медленно она повернула голову и осмотрела кабинет, в котором ее муж уже никогда не будет больше работать над юридическими документами, покуривая «Мальборо» и напевая вполголоса старые хиты «Бич Бойз». Дом вокруг нее стонал, как старый корабль, плывущий по бурному морю, скрипел и потрескивал в разных местах, когда ветер налетал на него холодными порывами. Она слышала теперь и скрипящую ставню, и стучащую дверь. Ей казалось, что и кости ее трещат, как старые пружины матраса, а напряженные зрачки горят во тьме, как раскаленные угли.
«Не смотри туда! – приказала она себе. – Тебе нельзя туда смотреть!» Но она не могла не смотреть. Неведомая сила управляла ею. Ветер свистел, дверь хлопала, ставня скрипела, а пес послал еще один отчаянный, пробирающий до костей вопль. Она повернула голову.., и увидела в кабинете мужа, да, увидела четкую высокую фигуру рядом с креслом перед стеклянной дверью. Узкое белое лицо с огромными черными глазницами парило в темноте. Длинные скрюченные пальцы белели у колен. Темная квадратная масса короба различалась у его ног на полу.
Она закричала, однако вышел какой-то звук, похожий на прерывистый визг: «Йй-ююююю-аааа!..» И ничего больше.
Джесси почувствовала, что горячая моча бежит по ее ногам. Завывал ветер, и дом содрогался под его порывами. Старая ель снова ударила веткой о стену. Бешеная пляска теней началась в кабинете, и было трудно сказать, что она теперь видит…, и видит ли вообще что-либо.
Пес снова поднял ужасающий вой, и Джесси подумала: «Это он. Может быть, пес лучше его чувствует, но сейчас он рядом с тобой».
Словно отметая все возможные сомнения на этот счет, ночной визитер несколько насмешливо выставил голову вперед, дав ей возможность рассмотреть себя. Лицо его было очень узко и длинно – гораздо уже и длиннее любого лица, которое Джесси видела до сих пор. Нос имел форму кухонного ножа. Высокий белый лоб сужался кверху, как колпак. Огромные глазницы совершенно черные под странными бровями в форме острых углов. Тонкие бледные губы шевелились.
«Он что-то говорит мне, – мелькнуло у нее в голове. – А может, он насмехается надо мной?» Незнакомец нагнулся к своей коробке, и в этот момент его жуткое лицо, слава Богу, исчезло из виду. Джесси попятилась, хотела снова закричать, но голоса не было. Лишь дом скрипел, дверь стучала, и ветер шумел в соснах.
Ночной гость выпрямился, держа коробку одной рукой, а другой открыл замок. И теперь Джесси стала что-то различать.
Первое – это запах, который она почувствовала раньше. Это был не лук, не чеснок, не пот или грязь. Это был запах гниющего мяса. Второе относилось к рукам зловещего незнакомца. Теперь, когда она была ближе и лучше видела всю фигуру, руки ужасно поразили ее – тонкие, длинные, казалось, они струятся среди волнуемых ветром теней, как щупальца. Ночной гость протянул к ней раскрытую коробку, и Джесси теперь увидела, что это была не коробка и не саквояж коммивояжера, а узкий длинный короб, похожий на ящик.
«Я уже видела раньше такой короб. – подумала она. – Не знаю, было это в реальности или в старом телефильме, но точно видела. Когда я была маленькой девочкой. Его вынули из длинной черной машины с дверью сзади».
Внезапно заговорил незнакомый, скрежещущий голос:
«Давным-давно, когда президент Кеннеди еще был жив, а ты была маленькой девочкой, такие короба были в ходу. Они были всех размеров – от больших и длинных для крупных мужчин до коробочек для шестимесячных выкидышей. Твой незнакомец держит свои сувениры в старомодном гробу, Джесси».
Она поняла это и тут же осознала еще одно. Странно, что она не догадалась сразу. Запах исходил от ее ночного гостя – запах мертвеца. Существо в кабинете Джералда не было ее отцом, но все равно это был мертвец.
Нет.., нет – этого не может.., быть…
Но запах был. Так же пахнул Джералд около ее кровати. Это запах смерти, запах тления.
Гость открыл короб снова, показывая ей, что там, и Джесси еще раз увидела блестящие драгоценные камни, кольца и серьги среди человеческих костей. И снова худая рука его опустилась в короб и стала переворачивать содержимое этого, может быть, бывшего детского гробика. Снова она услышала глухой стук костей, будто слабый стук грязных кастаньет.
Охваченная ужасом, Джесси не могла отвести взгляда от страшного ночного гостя и его короба. Она оцепенела, а рассудок ее померк. Она чувствовала, слышала, ощущала происходящее совершенно явно, но ничего не осознавала, и неоткуда было ждать помощи.
«Беги! Беги немедленно, если хочешь жить!» Это был голос Чуда-Юда, и она дрожала от страха. Он шел откуда-то из мрачных темных закоулков сознания Джесси. Там был лабиринт темных коридоров, в которых никогда не бывало дневного света, – можно сказать: места, где никогда не кончалось затмение. Какой-то бесконечный лабиринт, из которого нет выхода, и лишь в черных тупиках и закоулках копошатся отвратительные рептилии низменных чувств и поступков.
Снаружи снова завыл пес, и Джесси вдруг тоже обрела голос. Она завыла вместе с ним каким-то страшным, животным воем, в котором уже не было ничего человеческого.
«Джесси, держись! Не поддавайся! Беги! Беги отсюда!» Гость ухмылялся ей, шевеля бесцветными губами; в уголках губ посверкивали золотые клыки, и они напомнили ей Джералда. Золотые зубы. У него были золотые зубы, а это значит, что он…
«Жив или мертв? Во всяком случае, он реален, но это мы уже установили, так? Единственный вопрос в том, что теперь делать? У тебя есть какие-то мысли, Джесси? Если да, то тебе лучше их сформулировать, потому что времени нет!» Призрак выступил вперед, все еще держа короб открытым, словно давая ей время восхититься его сокровищами. На нем было ожерелье – странное ожерелье. Густой, неприятный трупный запах становился все явственнее. И все яснее чувствовался дух зла, который он нес. Джесси попыталась отступить назад, но не смогла сдвинуть ног. Они словно приросли к полу.
«Он хочет убить тебя, Джесс, – сказала Рут. И Джесси поняла: это правда. – И ты ему позволишь это сделать? – В голосе Рут не было ни гнева, ни удивления – только любопытство. – Ведь все это происходит с тобой, неужели ты просто будешь ждать?» Пес завыл. Рука с длинными, крючковатыми пальцами вновь стала перебирать содержимое короба. Кости глухо стучали. Бриллианты и рубины бросали ночные отсветы.
Не осознавая, что она делает и зачем, Джесси схватила свои два кольца, которые были на среднем пальце левой руки, дрожащими пальцами правой. Сделав это, она почувствовала только глухую отдаленную боль в правом запястье. Джесси носила эти кольца неизменно в течение всех лет своего замужества, и как-то раз, чтобы снять кольцо, ей пришлось намылить палец. Но на этот раз кольца легко соскользнули с него.
Она протянула свою окровавленную правую руку к существу, которое уже приблизилось к книжной полке, висевшей у входа в кабинет. Кольца лежали на ее ладони, образуя мистическую цифру 8, прямо перед повязкой. Существо остановилось. Улыбка на кривых бескровных губах угасла, уступив место какой-то другой гримасе, которая могла выражать как гнев, так и одобрение.
– Вот, – сказала Джесси хриплым, чужим голосом. – Вот, возьми их. Возьми и оставь меня в покое.
И прежде чем существо успело пошевелиться, она швырнула кольца в открытый короб. Кольца попали в раскрытую пасть короба, и она отчетливо услышала чей-то серебристый смех, когда перстень помолвки и обручальное кольцо ударились о какое-то ожерелье и запрыгали по костям. Губы призрака выпятились, и снова раздался мягкий монотонный свист. Он сделал еще шаг вперед, и Джесси испустила вопль ужаса.
– Нет! – крикнула она, повернулась и бросилась бежать по коридору в холл. Ветер метался за окнами, и дверь хлопала, и ставня скрипела, и выл пес, и ночной гость шагал за ее спиной. Она продолжала слышать этот ужасный свистящий звук: в любой миг призрак мог дотянуться и схватить ее за плечо этими мертвенно-белыми кривыми пальцами на конце невероятно длинных рук, и она уже чувствовала эти шевелящиеся белые щупальца на своем горле…
Джесси успела добежать до задней двери и толкнуть ее: забыв о лестнице, она подвернула правую ногу и теперь падала, успев сообразить, что должна повернуться так, чтобы упасть на левый бок. Она упала на левый бок, как и рассчитывала, но тем не менее ударилась так сильно, что искры посыпались из глаз. Перевернувшись на спину, она подняла голову и посмотрела на дверь, ожидая увидеть узкое белое лицо незваного пришельца. Но его не было видно. И свист не был слышен. Однако это ее не успокоило, потому что пришелец мог появиться в любую секунду, схватить ее и перерезать глотку.
Джесси встала, попробовала идти, но ее ноги, ослабевшие от страха и потери крови, подогнулись, и она упала на штакетник, за которым стояли мусорные ведра. Облака, филигранно отделанные лунным светом, неслись по небу с востока на запад. Старая ель то исчезала во мгле, то вспыхивала серебром. Пес снова завыл, на этот раз совсем неподалеку, и это придало ей силы. Она оперлась о штакетник левой рукой и с трудом поднялась на ноги. Некоторое время, пока мир вокруг не перестал кружиться, Джесси не выпускала опору из рук. Потом она пошла прямо к машине, вытянув в стороны обе руки для равновесия.
Обернувшись назад, она была поражена. Ночью в лесу под луной дом был похож на косматую голову великана. Действительно, дверь – это рот, окна – глаза, а лес за домом напоминает волосы…
Пришла и другая мысль, которая вызвала у нее смех. И даже мозги есть в голове. Мозги – это, конечно, Джералд. Мертвые и гниющие мозги.
Она снова рассмеялась, на этот раз громче, и подошла к машине. Пес ответил, теперь где-то рядом. Страха больше не было. Она вдруг подумала: наверное, его блохи кусают, вот он и скулит.
Ноги ее не держали, и она вынуждена была ухватиться за дверную ручку, чтобы не свалиться на асфальт. Ее разбирал смех. Джесси не понимала, чему она смеется.
– Наверное, мне надо будет сделать переливание крови. Джералд мертв, а вот кровь пса будет в самый раз, – сказала она, и это вызвало у нее приступ смеха. Все еще смеясь, она засунула руку в правый карман. Ища ключ, она вновь почувствовала ужасный запах: существо с коробом стояло прямо за ее спиной.
Смех замер на ее губах. На миг ей показалось, что она видит эти узкие щеки и черные провалы хищных глаз. Но на ступеньках никого не было, и лишь открытая дверь чернела прямоугольником в стене дома, освещенного луной.
«Поспеши, – сказала Хорошая Жена Бюлингейм. – Садись-ка в машину, пока не поздно, а?» – Уползу, как амеба, и разделюсь на части, – согласилась Джесси и засмеялась еще громче, доставая ключ из кармана. Он чуть не упал из ее дрожащих пальцев, но ей удалось его подхватить. – Сексуальная штучка, – сказала она, с истерическим смехом глядя на ключ.
В окне дома появилось узкое белое лицо пришельца – и снова исчезло. Теперь только ветер хлопал дверью – только ветер, и больше ничего.
Джесси открыла дверцу, села за руль «мерседеса» и попыталась втащить свои непослушные ноги. Она захлопнула дверцу, и когда закрыла контрольный замок (он запирал все двери машины плюс багажник; разумеется, тут проявилась несравненная немецкая надежность), неизъяснимое чувство облегчения охватило ее. Она испытывала опущение сладостного душевного комфорта, с которым ничто в мире не могло сравниться – разумеется, кроме первого глотка воды из той лужицы в ванной.
«Как я была близка к безумию и смерти, как близка…» Ладно, все теперь позади. Джесси вставила ключ в гнездо зажигания и повернула его. Никакой реакции.
Однако она не испытала паники. Волна комфорта и покоя несла ее. Думай, Джесс. Она подумала, и быстро пришел ответ: «мерседес» с годами износился (Джесси была уверена, что такие машины никогда не становятся старыми), и в последнее время машина иногда барахлила. Несмотря на немецкую надежность. Так, иногда выбрасывал фокусы стартер: при этом водителю следовало ударить разок-другой по рычагу коробки передач между сиденьями, и ударить сильно. Но поворачивать ключ и ударять по рычагу – эти операции требовали обеих рук, а правая рука и без того ужасно болела. Мысль о том, что надо по чему-то ударить этой рукой, заставила ее содрогнуться, и не только из-за возможного приступа боли: она была уверена, что от этого снова откроется рана на запястье.
– О Господи, помоги мне… – прошептала Джесси и снова повернула ключ. Ничего. Не было даже щелчка. И тогда новая идея появилась в ее голове: ее неудачные попытки завести машину не имели ничего общего с коробкой передач или стартером: это была работа ночного визитера. Это он перерезал телефонные провода. А потом поднял капот машины, сорвал распределительный клапан и выбросил его.
Дверь хлопнула. Джесси вздрогнула и нервно посмотрела в том направлении. Белое длинное ухмыляющееся лицо выступило из темноты дверного проема. Еще несколько секунд, и он подойдет, схватит камень и разобьет ветровое стекло, а потом…
Джесси перегнулась, достала левой рукой рычаг над коробкой передач, ударила по нему изо всех сил, потом дотянулась правой рукой до ключа и снова повернула его.
И опять тишина. Раздался только тихий, ехидный смех мертвеца. Хотя, возможно, это ей показалось.
– Пожалуйста, Господи, помоги завести эту колымагу! – простонала она. Рычаг коробки передач чуть дрожал под ее ладонью, и когда на этот раз она повернула ключ, двигатель ожил. – Heil, mein Fuhrer!
Она даже всхлипнула от облегчения и зажгла огни. Пара оранжево-желтых сверкающих глаз уставилась на нее с дороги. Она закричала, чувствуя, как сердце разрывается, стучит прямо в горле, душит ее… Наконец она поняла – это был тот самый пес, который оказался, если так можно выразиться, последним клиентом Джералда.
Бывший Принц замер, ослепленный яркими огнями. Если бы Джесси сразу перевела сцепление, машина рванула бы и задавила его. Эта мысль даже оформилась в ее голове как желание, но лишь на миг. Ненависть и страх перед псом ушли: она увидела, как он худ и жалок, как там и сям свисают с него клочья шерсти, слишком жидкой, чтобы защитить его от холода грядущей зимой. Он присел на задние лапы и прижал уши от страха.
«Вот создание, которое находится в еще более жалком положении, чем я», – подумала Джесси.
Она нажала сигнальное кольцо левой рукой. Раздался короткий, низкий звук, но этого было достаточно, чтобы пес бросился прочь. Он исчез в лесу, ни разу не оглянувшись назад.
«Последуй его примеру, Джесс. Выбирайся отсюда, пока можешь».
Хорошая идея. Действительно, единственно правильная идея. Джесси опять перегнулась, чтобы левой рукой перевести сцепление вниз. Оно включилось, и машина медленно тронулась по спуску. Ветви деревьев качались и махали ей, тени плясали на дороге и ветровом стекле, опавшие листья шуршали под колесами.
«Я уезжаю, – думала Джесси с изумлением, – правда, я делаю это, убираюсь отсюда ко всем чертям!» Она ехала по узкой и ненаезженной грунтовой дороге, которая выведет ее на Бэй-Лэйн и далее на шоссе 117 к цивилизации. Посмотрев на дом в зеркало заднего вида (теперь, ветреной осенней ночью в лесу, он был похож на обиталище нечистой силы), она подумала: «Почему он так держит меня? Что здесь происходит?» Часть ее сознания – обезумевшая от страха, которая так мешала ей вырываться из наручников, – убеждала ее, что ей не удастся убежать отсюда; пришелец с коробом просто играет с ней, как кошка с мышкой. Пока она не уехала, во всяком случае, пока не выехала на Бэй-Лэйн, он не оставит ее, он погонится за нею на своих длинных паучьих ногах, и нагонит, и ухватится своими струящимися руками за задний бампер, и машина остановится. Немецкая надежность – это хорошо, но она бессильна против тех, кто приходит с того света…
Но дом, подрагивая в зеркале, удалялся, и никто из него не вышел. Джесси достигла верха подъема и, ведя машину левой рукой, стала медленно спускаться к Бэй-Лэйн. В конце августа окрестные жители обычно собирались здесь на субботник по расчистке дороги, однако в этом году субботника не было, и ветви деревьев почти сомкнулись над ней. Каждый раз, когда ветка стегала по крыше или дверце машины, Джесси вздрагивала.
И тем не менее ей удалось сбежать. Один за другим появлялись дорожные знаки, которые ей были хорошо знакомы, и другие приметы: скалистый обрыв, упавшая старая ель с вывороченными корнями среди маленьких елочек. Отсюда было меньше мили до Бэй-Лэйн и меньше двух до основного шоссе.
– Я доеду, если буду спокойна. – сказала она и нажала кнопку радио большим пальцем. Зазвучал Бах – нежный, строгий и мудрый. Машина наполнилась музыкой из четырех динамиков. – Чудесно, – еле слышно произнесла она. И даже последний испуг, который вызвали оранжевые глаза пса в темноте, теперь исчез, хотя при воспоминании о ночном пришельце она снова вздрогнула. – Успокойся, не торопись, и все будет в порядке.
Так она и сделала и, может быть, даже перестаралась. Спидометр показывал скорость менее 10 миль в час. Сидеть в привычном уюте своей машины – это было замечательно. Она уже начала размышлять о том, не выдумала ли она все эти страсти-мордасти: она слишком дала волю воображению. Если кто-то действительно был в ее доме, то он остался там. А скорее всего никого и не было.
Джесси посмотрела в зеркальце, чтобы поправить волосы, и.., ее сердце замерло в груди. Ее левая рука упала с руля на правую. Это должно было вызвать боль, но боли не было – никакой боли.
Ночной незнакомец сидел на заднем сиденье, раскинув длинные белые руки с крючковатыми пальцами, как иногда сидят обезьяны, и скривив тонкие губы в насмешливой улыбке.
«Это.., только.., игра теней и лунного света!» – крикнула Чудо-Юдо, но ее крик был еле слышен, потому что раздавался издалека.
Нет. То, что она видела в зеркале, не было игрой тени и света. То, что сидело на заднем сиденье, находилось в тени, но не было тенью! Она увидела его лицо: крутой высокий лоб, большие темные глаза, кривые выпученные губы и тонкий, как лезвие, длинный нос.
– Джесси! – прошептал с присвистом незнакомец. – Нора! Рут! О-ха-ха… Чудо-Юдо!
Оцепенев от ужаса, Джесси видела в зеркальце, как он наклонился вперед, и смрадное дыхание обдало ее правое ухо, как будто он собирался шепнуть ей какой-то секрет. Она видела, как выпяченные тонкие губы скривились в гримасе и приоткрыли кривые зубы. Пальцы его левой руки коснулись ее правого плеча.
– Нет! – Собственный голос показался ей чужим и тонким, словно звучал со старой, заигранной пластинки. – Пожалуйста, не надо! Это несправедливо!
– Джесси! – Его дыхание было смрадным, но холодным, как воздух в морозильнике. – Нора! Джесси! Рут! Чудо-Юдо! Джесси! Хорошая Жена! Мамочка!
Его мертвенно-белое лицо нависло над ее плечом. Нос ткнулся в волосы, а ухмыляющийся рот коснулся уха, шепча в него, как деликатную тайну, снова и снова:
– Джесси! Нора! Рут! Чудо-Юдо! Джесси!.. В ее глазах вспыхнул ослепительный свет, и наступила полная темнота. Когда Джесси падала в нее, последней мыслью было: «Не следовало смотреть – он сжег мои глаза».
В обмороке она упала на руль. «Мерседес» проехал еще несколько метров и врезался в одну из сосен. Удар был не настолько сильным, чтобы повредить двигатель: старая добрая немецкая надежность снова оказалась на высоте. Бампер смялся, решетка немного съехала, но двигатель продолжал работать.
Через пять минут автомат определил перегрев и включил кондиционер. Воздух мягко заскользил в салоне. Джесси прислонилась к дверце, прижавшись щекой к стеклу, как усталый ребенок. Зеркальце на ветровом стекле отражало пустое заднее сиденье и мрачную лесистую даль, освещенную лунным светом…

Глава 35

Снег шел все утро; было пасмурно и туманно. В такую погоду хорошо пишется, и, когда луч солнца скользнул по клавиатуре «Мака», Джесси взглянула на него удивленно, отвлекшись от своих мыслей. Вид из окна не просто нравился ей; он наполнял ее ощущением, которого она давно не испытывала. Это было блаженство – глубокая, спокойная радость, чувство полного комфорта и покоя.
Снегопад почти прекратился, яркое февральское солнце пробилось сквозь пелену облаков, и свежий снежный покров ослепительно засиял. Из окна открывался широкий вид на портлендскую набережную. Этот вид всегда нравился Джесси, независимо от погоды и времени года, но она никогда не видела такого сверкающего великолепия. Это сочетание снега и солнечного сияния обратило влажный воздух над заливом в сплошную радугу.
«А в горах, где достаточно крикнуть, чтобы низверглась лавина, можно наблюдать это сияние каждый день», – подумала она и счастливо засмеялась. Этот звук был так же непривычен для ее ушей, как ощущение радости для сердца, и Джесси понимала почему: она не смеялась с прошлого октября. Время, проведенное на озере Кашвакамак, похожем на другое озеро, Дарк-Скор, она называла «моим затмением». Другие слова были бы здесь лишними. А лишнего она не хотела.
Да, Джесси давно уже не смеялась.
Она хорошо помнила, почему смеялась в последний раз: тогда она перегнулась левой рукой к правому карману юбки, чтобы вытащить оттуда ключи от машины, и при этом сказала, что собирается стать амебой и разделиться.
– Вот и все, – пробормотала Джесси, вытащила пачку сигарет и закурила. Дурацкая песня Марвина Гэя всплыла в ее сознании и оживила все снова с поразительной ясностью. Возвращаясь с очередного приема у врача (из них в основном и состояла эта зима), она услышала по радио Марвина, который пел своим мягким, бархатным голосом: «Все знают это.., особенно вы, девочки…» Она сразу выключила радио, однако ее всю трясло, так что невозможно было ехать. Она остановила машину и подождала, пока дрожь пройдет. Волнение улеглось, но песня все равно преследовала ее. Часто после этого, просыпаясь на промокшей от пота подушке, она слышала свой голос, произносивший фразу из песни: «Свидетель, мне нужен свидетель…» Джесси глубоко затянулась, выпустила три кольца дыма, которые медленно поднялись над ровно гудящим «Маком».
Когда бестактные или просто недалекие люди задавали ей вопросы о произошедшей трагедии (а она обнаружила, что знакома с огромным количеством бестактных и недалеких людей, чего раньше не предполагала). Джесси говорила им, что не может вспомнить почти ничего. После третьего полицейского допроса она стала повторять копам и всем остальным, кроме одного человека, свою первую версию. Этим «одним» был коллега Джералда Брендон Майлерон. Ему она рассказала всю правду, во-первых, потому, что нуждалась в помощи адвоката, но в основном потому, что Брендон оказался единственным человеком, который смог представить, через что она прошла.., и что это путешествие еще не окончилось. Он не проявлял деланного сочувствия, и это было огромным облегчением. Джесси теперь знала, что сочувствие после трагедии гроша ломаного не стоит, она и не нуждалась в сочувствии.
Как бы то ни было, полиция и газетчики приняли ее амнезию – и всю историю – за чистую монету, что было весьма важно. Да и что тут было невозможного? Люди, пережившие серьезные физические и мозговые травмы, часто теряли память и не могли вспомнить происшедшее; копы знали это лучше адвокатов, а Джесси знала это даже лучше копов. С октября она многое узнала о всех видах травм. Книги и статьи помогали ей избегать разговоров о том, что она хотела забыть, хотя не очень помогли по существу. Вероятно, потому, что нигде не удавалось отыскать нужных ей историй – например, о прикованных к кроватям женах, которые вынуждены наблюдать, как их мужья становятся пищей для бродячих собак.
Джесси вновь непроизвольно засмеялась и удивилась этому смеху. Откуда такое веселье? Веселье, видимо, было, но такого рода, о котором трудно сообщить кому-то другому. «Как об истории с отцом, который возбудился во время солнечного затмения и наделал прямо на твои трусики. И как ты решила, что от этого можно забеременеть».
Прочитанные ею истории обычно повествовали о том, что человеческий разум реагирует на экстремальные ситуации так же, как осьминог, который, ощущая опасность, выпускает маскирующую жидкость. Шок все скрывает пеленой беспамятства. Так было во многих случаях с людьми, которых захватывали вместе с самолетами или вытаскивали из горящих домов, людьми, которые попадали в автокатастрофы или завалы в шахте. Она читала даже про одну даму, парашют которой не раскрылся и которая тем не менее сказочным образом осталась жива – она упала в трясину.
Ее спросили: на что это похоже – падать с неба? Что вы подумали в тот момент, когда ваш парашют не раскрылся и вы поняли, что он уже не раскроется? А дама ответила: «Я не помню. Я помню, как пускач похлопал меня по спине, а по радио слышалась какая-то попса, но следующее, что я помню, – это я лежу на носилках и спрашиваю одного из мужчин, которые меня несут, серьезно ли я расшиблась. А все, что посередине. – просто сплошной туман. Думаю, я молилась, но и это не могу утверждать наверное».
«Наверное, ты помнишь все, моя попрыгунья, – подумала Джесси, – и солгала им, как и я. И, возможно, по тем же причинам. Насколько я поняла, каждый из героев этих историй и каждая книга, повествующая о них, врут».
Возможно, кто-то и запамятовал все. Так или нет, но она помнила каждую секунду, которую провела, прикованная к кровати. От момента, когда ударила Джералда ногой в пах, и до последнего жуткого мига, когда, посмотрев в зеркальце на ветровом стекле, увидела это мерзкое существо на заднем сиденье «мерседеса». Она помнила все до мельчайших подробностей. Помнила эти мгновения днем и, увы, ночью тоже, в жутких снах они возвращались к ней еще более страшными, когда бокал с водой скользил по наклоненной полке, срывался и разбивался об пол, а бродячий пес игнорировал холодное мясо на полу ради горячего на кровати и при этом в углу маячил ночной гость и вопрошал голосом отца: «Ты любишь меня, Чудо-Юдо?», – да еще и какие-то личинки извергались из его торчащего пениса.
Но вспоминать пережитое и рассказывать об этом кому-то другому – разные вещи, хотя бы эти воспоминания и сны мучили и заставляли кричать по ночам. Она потеряла семнадцать фунтов веса с октября, снова начала курить (полторы пачки в день), не могла заснуть без снотворного, ее формы перестали быть формами, голова стала седой. Ну, с этой последней бедой она могла справиться – уже пять лет или даже больше она красилась, – однако у нее не хватало решимости набрать номер салона «Очарование» в Вест-Бруке и назначить сеанс. Кроме того, для кого ей было прихорашиваться? Или она собиралась пойти по барам?
«Ничего себе идея, – подумала Джесси. – Там какой-нибудь парень спросит, может ли он угостить меня коктейлем. А я скажу, что да, может, и пока бармен будет готовить налиток, я расскажу ему будничным тоном, что со мною произошло и какие сны мне снятся. Интересно будет посмотреть, как он от меня сбежит».
В середине ноября, когда она убедилась, что полиция и газеты оставили ее в покое, а сексуальный аспект ее истории удалось скрыть, она снова решила попробовать полечиться у Норы Каллигэн. Вероятно, она просто не хотела сидеть оставшиеся тридцать или сорок лет жизни в одиночестве и изматывать себя, переживая происшедшее. Как изменилась бы ее жизнь, если бы в свое время она сумела объяснить Hope, что случилось в день затмения? И может, все было бы иначе, если бы та девушка не пришла на семинар в Ньюуорте? Может, и ничего бы не изменилось.., а возможно, и очень многое.
Она позвонила в одну из контор, с которыми Нора была связана, и была как громом поражена, узнав, что Нора умерла от лейкемии год тому назад. Девушка секретарь спросила, не желает ли Джесси встретиться с Лорелом Стивенсоном, но Джесси помнила этого Лорела: высокий, с черными волосами, темными глазами и лицом гомика. Она сказала девушке, что подумает. И с консультантами было покончено.
За эти три месяца у нее были хорошие (когда она не боялась выйти на улицу) и плохие дни (когда она боялась покинуть даже комнату, не говоря уже о доме), но только Брендон Майлерон более или менее был в курсе того, что произошло с Джесси Бюлингейм в доме на озере… И он не верил в некоторые детали этой истории. Особенно сначала.
– Не было серьги с жемчугом, – сообщил он ей наутро после того, как она рассказала ему о незнакомце с длинным белым лицом. – И не было следа на полу. Во всяком случае, в официальных полицейских отчетах.
Джесси пожала плечами и промолчала. Она могла бы сказать ему кое-что, но решила лучше промолчать. Ей нужен был внимательный собеседник в эти первые недели после освобождения из коттеджа на озере, и Брендон прекрасно справился с этой задачей. И она не хотела, чтобы безумные идеи и слова оттолкнули его. Кроме того, она допускала, что Брендон прав. Может, действительно, ее визитер был всего лишь игрой теней и лунного света.
Мало-помалу она сумела убедить себя, что ее ночной гость был создан игрой теней на стене и ее воображением. Если это и было так, то, не будь этой игры, она никогда бы не придумала тот эксперимент с бокалом. И даже если бы взяла его, не выдумала бы фокус с карточкой в качестве трубки для питья. Нет, ее воображение вполне имело право на галлюцинации: ведь в ту глухую, страшную ночь она была совершенно одна. «Любое выздоровление, – подумала Джесси, – начинается с отделения фантазий от реальности». Она сказала об этом Брендону, а он улыбнулся, поцеловал ее в висок и сказал, что она на пути к полному выздоровлению.
Однако в прошлую пятницу ей попалась статья на региональной полосе «Геральда», и она разрушила построенный ею карточный домик. История Реймонда Эндрю Жобера за неделю прошла путь от колонки между светскими сплетнями и полицейскими новостями до огромных заголовков на первой странице. А вчера.., через семь дней после того, как имя Жобера появилось в региональной хронике…
Раздался стук в дверь, и ее сковал мгновенный приступ страха. Лишь через несколько секунд ее сознание дало отбой.
– Мэгги? Это ты?
– Конечно, я, мэм.
– Входи.
Мэган Лендис, которую Джесси наняла в декабре (как раз когда поступил по почте первый солидный страховой чек), вошла со стаканом молока на подносе. Маленькая розовая таблетка притаилась рядом. При виде стакана правая рука Джесси начала зудеть. Это была знакомая реакция, хотя в последнее время она появлялась все реже. Хорошо еще, что прекратились эти судороги и ощущения сдираемой кожи. До Рождества Джесси не могла себе представить, что когда-либо будет пить из стеклянного стакана.
– Как наша лапка сегодня? – спросила Мэгги, словно она почувствовала зуд в руке Джесси. Впрочем, Джесси это не удивило – Мэгги прекрасно ее понимала.
Рука, о которой шла речь, теперь лежала, освещенная солнцем: свет и отвлек Джесси от того, что она печатала на компьютере: на руке была надета черная синтетическая перчатка с узором. Джесси полагала, что дизайн перчатки для ожогов (а так называлась ее перчатка) успешно прогрессирует благодаря несчастным случаям и войнам. Она не отказалась носить перчатку и была благодарна врачам. После третьей пересадки кожи она поняла, что благодарность является одним из мостов, по которым люди бегут от безумия.
– Неплохо, Мэгги.
Левая бровь Мэгги высоко поднялась, выразив недоверие к ее словам.
– Да? Но вы работаете на этом компьютере уже три часа, а вашей руке, я уверена, совсем это не нужно.
– Я что, правда сижу тут уже?.. – Она посмотрела на свои часы и убедилась, что так и есть. Указатель страниц на экране монитора свидетельствовал, что она всего лишь на пятой странице текста, к которому приступила после завтрака. А сейчас уже время ленча, и Джесси осознала, что Мэгги и ее бровь совершенно правы: рука и правда чувствовала себя неважно. Надо было сделать перерыв.
Она приняла таблетку и запила ее молоком. Допивая молоко, она перечитала последние строчки на экране:
"Никто не нашел меня той ночью. Я проснулась в машине на заре следующего дня. Двигатель в конце концов остановился, но машина была еще теплой. Я слышала, как птицы поют в лесу, и сквозь ряды деревьев могла видеть озеро, похожее на стальное зеркало, с клочьями поднимающегося тумана. Вид был очень красивый, но я уже ненавидела это озеро, как ненавижу его до сих пор. Ты можешь это понять, Рут? Я не могу…
Рука сильно болела – действие экседрина прекратилось, – но, кроме боли, я еще испытывала всепоглощающее чувство покоя и довольства. Но что-то мне стало мешать. Сначала я не могла понять, в чем дело. Но все же вспомнила. Ну да, ночной визитер – он сидел на заднем сиденье и шептал мне в ухо имена моих голосов!
Я посмотрела в зеркало и увидела, что сзади пусто. Я почувствовала облегчение, но затем…" На этом месте текст обрывался, и курсор призывно мигал в конце последнего слова. Он как бы звал ее вперед, и вдруг Джесси вспомнила фразу из книги Кеннета Патчина: «Смелей, дитя, ведь, если бы мы хотели причинить тебе вред, неужели ты думаешь, что мы плутали бы по темным тропинкам этого леса?» «Логично», – подумала Джесси и перевела глаза с экрана монитора на лицо Мэгги Лендис. Джесси относилась с большой симпатией к энергичной ирландке – и многим была ей обязана, – однако она не хотела бы, чтобы этот текст видели посторонние.
Но Мэгги не смотрела на экран монитора; она любовалась видом сверкающего залива за окном. Солнце светило, и, хотя снег еще шел, видно было, что он кончается.
– Дьявол бьет жену, – заметила Мэгги.
– Что-что? – спросила Джесси с улыбкой.
– Так моя мать говорила, если в снегопад начинало светить солнце. – Мэгги казалась удивленной, когда протянула руку за пустым стаканом. – Честное слово, не могу сказать, что это значит.
Джесси кивнула. Удивление на лице Мэгги переросло в нечто иное: Джесси показалось, что это изумление. Сначала она не поняла, почему Мэгги так на нее смотрит, но потом до Джесси дошло – и это было очень просто. Улыбка. Мэгги никогда не видела ее улыбки. Джесси даже хотела было заверить ирландку, что все в порядке и улыбка для нее – не такая уж редкость. Вместо этого она сказала:
– А моя мать говорила: «Солнце светит каждому по-своему». Я тоже никогда не понимала этой загадочной фразы.
Теперь Мэгги перевела взгляд на «Мак», но это уже был взгляд деловой; он как бы говорил:
«Время оставить ваши игрушки, миссис».
– Эта таблетка принесет вам сон, если вы ее чем-нибудь заедите. У меня там суп на плите, и вас ждет сандвич.
Суп и сандвич – еда детства, ленч после отмены занятий в школе из-за непогоды: ленч, который ты всегда любила. Это было удивительно, но…
– Я пропущу, Мэгги.
Мэгги нахмурила лоб, и уголки ее губ поползли вниз. Это выражение появлялось часто в первые недели ее работы в доме, когда Джесси, чувствуя сильную боль, хотела принять еще одну таблетку и иногда даже плакала, но Мэгги никогда не уступала ее слезам. Джесси, видимо, и наняла ее, потому что почувствовала с первого взгляда, что у ирландки твердый характер. Но на этот раз Мэгги своего не добьется.
– Вам надо поесть, Джесс. Вы стали как скелет. – Ее взгляд остановился на перегруженной пепельнице. – И эту дрянь тоже надо бросить.
«Я не позволю тебе этого, моя гордая красотка», – услышала она голос Джералда и вздрогнула.
– Джесси? Что с вами? Не сквозит?
– Нет, спасибо. Гусь прошел по моей могиле, вот и все. – Она слабо улыбнулась. – Что-то мы сегодня похожи на сборник старых пословиц, правда?
– Но вас же предупреждали врачи, что слишком много работать…
Джесси вытянула свою руку в черной перчатке и прикоснулась к левой руке Мэгги.
– Смотри, моя рука совсем хороша, правда?
– Да, но нельзя же стучать ею по клавишам три с лишним часа без передышки! Когда я вошла, у вас на лице была написана мысль принять вторую таблетку. Без этой машины вы бы выздоровели гораздо раньше, чем ожидает доктор Мальоре. Конечно…
– Тем не менее она становится все лучше и лучше, и это хорошо.., верно?
– Конечно, хорошо. – Ирландка посмотрела на Джесси, словно та была сумасшедшая.
– Ну а теперь мне надо все же кое-что сделать. Первое – дописать письмо одной моей хорошей подруге. В прошлом октябре, когда мне было тяжело, я пообещала, что если выберусь оттуда, то напишу ей письмо. Я все время откладывала. И теперь наконец пытаюсь написать его и должна закончить. После перерыва трудно будет за него снова приняться.
– Но таблетка…
– У меня достаточно времени, чтобы закончить, распечатать его и сунуть в конверт, прежде чем придет сон. Потом я надолго засну, а когда проснусь, съем ранний ужин. – Она тронула руку Мэгги правой рукой – жест убеждения, неловкий и одновременно нежный. – Такой сытный. Однако выражение лица Мэгги не менялось.
– Нехорошо пропускать время еды, Джесси, и вы знаете это.
Джесси сказала мягко:
– Спасибо за заботу, Мэгги, но некоторые вещи важнее еды, вы ведь это знаете так же хорошо, как и я?
Мэгги взглянула в сторону экрана, вздохнула и кивнула. Она заговорила, как женщина, сочувствующая некоему сентиментальному настроению, которое сама не разделяет:
– Наверное, так. И даже если не так, вы тут хозяйка.
Джесси благодарно кивнула, осознавая, что ее поняли и согласились.
– Спасибо, Мэгги.
Брови Мэгги снова приподнялись.
– А если я принесу сандвич и оставлю его на краю стола?
– Идет, – улыбнулась Джесси. На этот раз Мэгги тоже улыбнулась. Когда через три минуты она принесла сандвич, зеленоватое отражение экрана мерцало на задумчивом лице Джесси, которая медленно печатала. Ирландка не принадлежала к разряду прислуги, старающейся постоянно оставаться в тени, – она бы не прошла на цыпочках, даже если бы от этого зависела ее жизнь, – но Джесси не заметила, как Мэгги снова вошла. Джесси перестала печатать, вытащила из верхнего ящика стола несколько газетных вырезок и углубилась в них. Там были фотоснимки, на которых застыл странный человек с узким яйцеобразным лицом. Глубоко сидящие глаза были черны, круглы и совершенны пусты; эти глаза напоминали Джесси гномов из мультфильмов. Выпяченные губы были тонки по краям и так пухлы посередине, что походили на треснувшую сливу под острым лезвием носа. Пережитое нахлынуло снова.
Мэгги постояла пару секунд за плечом Джесси, ожидая, что на нее обратят внимание, а затем с еле слышным «х-мм» вышла из комнаты. Через полчаса Джесси очнулась и увидела на краю стола остывший сандвич с сыром. Края у сыра уже загнулись, но она съела его в четыре укуса. И снова обратилась к экрану* Курсор продолжил свой танец: он бежал вперед, увлекая ее все дальше в лес воспоминаний.

Глава 36

"Мне стало немного легче, но я подумала: «Он спрятался там, так что в зеркале его не видно». Мне с трудом удалось повернуться, хотя я не ожидала, что настолько слаба. Малейшее движение отдавалось болью в руке, словно кто-то дотрагивался до нее раскаленным стальным прутом. На заднем сиденье никого не было, и я попыталась убедить себя, что тени, моя предельная усталость и воображение еще раз сыграли со мной шутку.
Но полностью поверить в это я не могла, Рут, – не могла, хотя было прекрасное осеннее утро, вставало солнце, я вырвалась из наручников и из этого проклятого дома и сидела теперь в своей машине. Мне стало казаться, что если он не на заднем сиденье, то, значит, спрятался за задним бампером и ждет. Понимаешь, я не могла отделаться от мысли, что он все еще со мной, все время где-то рядом. Даже когда мой здравый смысл твердил, что это только игра теней и лунного света, я убеждалась, что это ничего не дает, – я его слишком хорошо видела. Потому что каждый раз, когда начинал выть пес, я чувствовала, что он возвращается: когда ночью половица, скрипела в доме, я понимала, что он вернулся; каждый раз, когда я слышу незнакомый шум на подъездной дорожке, я думаю, что он вернулся – вернулся, чтобы довершить дело. Так было в то утро в машине, когда я проснулась, и это происходит почти каждую ночь здесь, в доме на Приморском бульваре: может быть, он прячется за занавесью или стоит в прихожей и ждет, поставив свой короб у ног. Никакая волшебная палочка не поможет излечить меня от этого. Рут, и это так мучит меня!" Джесси сделала паузу, чтобы выбросить окурки из пепельницы и зажечь очередную сигарету. Она не торопилась. В руках появилась дрожь, однако она не стала их усмирять. Она глубоко затянулась, положила сигарету на край пепельницы и вернулась к компьютеру.
"Не знаю, что бы я делала, если бы сел аккумулятор; вероятно, оставалась бы в машине, пока кто-то не нашел бы меня. Однако аккумулятор был жив, и мотор завелся с первого раза. Я отъехала от дерева, в которое уткнулась, и попыталось вернуть машину в колею. Я хотела и боялась посмотреть в зеркальце. Я боялась, что увижу его снова.
Наконец, когда я выехала на Бэй-Лэйн, я не смогла удержаться и посмотрела. Разумеется, там никого не было, пустое заднее сиденье, и успокоилась. Было солнечно и тихо. Я выехала на шоссе 117 и подкатила к магазину Дэйкена. Это место, где всегда болтаются местные, когда им лень ехать в Рэнджли или в моттонские бары, Там они в основном едят у стойки орешки и врут про то, как провели субботу. Я притормозила прямо у бензоколонки и сидела там минут пять, наблюдая за водителями, какими-то клерками и парнями в комбинезонах, которые входили и выходили. Понимаешь, я не могла поверить, что они реальные. Я решила, что вот сейчас мои глаза, привыкнут к дневному свету и я стану видеть сквозь них, потому что это привидения. Я чувствовала жажду, и каждый раз, когда кто-то из них выходил с чашкой кофе, жажда становилась сильнее и мучительнее. Но я никак не могла заставить себя выйти из машины и оказаться среди.., среди привидений.
Наверное, я все же сделала бы это, но, прежде чем набралась храбрости, подъехал Джимми Игарт и остановил машину рядом со мной. Джимми – отставной офицер из Бостона: он живет на озере круглый год с тех пор, как у него умерла жена в 1987-м. Джимми вылез из своего «бронко», узнал меня и стал улыбаться. Потом его улыбка стала гаснуть, на лице появилось сначала беспокойство, а потом ужас. Он подошел к «мерседесу», нагнулся, чтобы рассмотреть меня, и был потрясен.
Он говорил что-то невразумительное, а я молчала и не решалась открыть дверцу машины. Безумная мысль пришла мне в голову. Будто мой ночной преследователь теперь воплотился в Джимми Игарта. Я понимала, что это безумная идея, но понимать было мало, потому что я не могла пошевельнуться, чтобы открыть эту проклятую дверцу.
Не знаю, насколько ужасно я выглядела в то утро, однако, видимо, это было действительно страшно, потому что Джимми испугался до смерти. Казалось, он сейчас убежит. Но он все же не убежал, слава Богу. Он открыл дверцу «мерседеса» и спросил, что произошло – я пережила столкновение или нападение грабителей?
А мне достаточно было опустить глаза, чтобы понять, что его привело в ужас. Вероятно, моя рана снова открылась, потому что теперь повязка вся пропиталась кровью. Я сидела в крови, кровь была даже на руле, на приборной доске, на сиденье.., кровь была размазана даже по ветровому стеклу. Пока этого не увидишь. Рут, трудно представить, как, оказывается, много крови в человеке. Неудивительно, что у Джимми крыша поехала.
Я хотела выбраться из машины – наверное, я хотела показать ему, что могу сделать это сама, и тем успокоить его, – однако моя правая рука задела за руль, и мир сразу потускнел. Я почувствовала, что вываливаюсь, и в голове была одна мысль: «Вот сейчас мое приключение закончится тем, что я хряснусь об асфальт и выбью себе зубы». Но тут Джимми подхватил меня. Я слышала, как он кричал, повернувшись к магазину: «Эй, помогите!» Он кричал таким скрипучим стариковским голосом, что мне захотелось рассмеяться. Я ощущала, что мое сердце бьется быстро, но несильно, словно оно торопится, а сил не осталось. В глазах снова рассвело, и я заметила полдюжины мужиков, которые вышли посмотреть, в чем там, дело. Среди них был и Лопни Дэйкин с куском мяса в руке и в розовой майке, на которой написано: «Тут нет хронических алкоголиков, мы просто все пьем по очереди». Смешно, что замечаешь такие глупости, когда собираешься отдать концы, правда?
– Кто это сделал, Джесси? – спросил Джимми. Я хотела честно ему ответить, но у меня не было слов. Может, и к лучшему, если учесть, что я хотела ему ответить: «Мой отец».
Джесси погасила сигарету и еще раз взглянула на газетный фотоснимок. Странное узкое лицо Реймонда Эндрю Жобера хищно смотрело на нее… Точно так же он глядел на нее из угла спальни дома в лесу в первую ночь и в кабинете ее покойного мужа – во вторую. Минут пять она рассматривала фотоснимок. Потом, тряхнув головой, чтобы освободиться от наваждения, Джесси зажгла новую сигарету и вернулась к письму. Она несколько раз с хрустом сжала и разжала пальцы и снова обратилась к клавишам.
"Через 20 минут – а за эти 20 минут я открыла, как заботливы могут быть простые мужики (Лонни Дэйкин спросил, не хочу ли я сока), – я уже ехала в больницу в машине «скорой помощи» с сиренами и мелькающими огнями, а через час лежала на кровати, наблюдая, как кровь течет по трубочке в мою руку и слушая, как какой-то тип, поет в стиле кантри о том, что его жизнь потеряла смысл с тех пор, как умерла жена и разбилась его машина.
Так завершается первая, кошмарная часть моей истории. Рут, и ее можно было бы назвать «Как я вырвалась из наручников и обрела свободу». Петь еще две небольшие части, которые я думаю назвать «После катастрофы» и «Это он». Часть вторая не займет много времени, потому что она интересна, лишь если проникнуться моей болью, и я скорее хочу перейти, к части третьей, пока не устала от компьютера и могу рассказать об этом как следует И рассказать именно тебе, потому что никто не понимал меня так, как ты.
Но прежде чем перейти к моим дальнейшим приключениям, я должна рассказать тебе чуть подробнее о Брендоне Майлероне, который, собственно, и был главным действующим лицом этой второй части моей истории. Я как раз пробиралась сквозь первый период лечения – надо признать, самый жуткий, – когда появился Брендон и, по сути дела, стал моим опекуном. Я могла бы назвать его воплощением заботливости, потому что он облегчил самый трудный период моей жизни, однако заботливость – это далеко не все: Брендон видит, всех и все насквозь, он вносит в жизнь ясность и порядок. И это, конечно, не все, в этом человеке есть еще много хорошего. Достаточно сказать, что для человека, который защищает интересы юридической фирмы в скандальной ситуации, связанной с главным партнером, он проявил чудеса стойкости и изобретательности. И тем не менее он всегда находил время для меня и моих проблем. Но и это еще не все.
Брендон и Джералд много работали вместе в последний год жизни Джералда – это был проект, связанный с сетью здешних супермаркетов. Они выиграли все дела, которые можно было выиграть, и создали фирме солидную репутацию. Теперь, я уверена, владельцы фирмы сделают Брендона своим главным партнером.
Он очень предупредителен и заботлив, хотя, конечно же, у него и без меня много дела. Для меня это было совершенно непривычно – ведь я была замужем за адвокатом почти 20 лет и знаю, как четко они разграничивают свою личную жизнь и служебную деятельность. Полагаю, именно это позволяет им жить без лишних осложнений, но и делает их очень скучными и противными.
Брендон не таков, но ему нужно было спасти фирму от публичного скандала, а это, конечно, означало – не допустить скандала вокруг Джералда и меня. Это – щекотливое дело, в котором юрист при малейшем промахе может легко потерять репутацию, но Брендон все сделал безукоризненно. И, к его чести, он ни разу не упрекнул меня за то, что я свалила на него столько хлопот. Он занимался этим потому, что это была его работа, то, что сам Джералд называл «делать карьеру»: успех мог быстро открыть ему дорогу наверх. И у него все получается, что меня очень радует. Он заботлив и добр со мной: я не привыкла к этому и, конечно, полна благодарности. Он всегда был спокоен и приветлив, когда к нему являлся кто-то из прессы, хотя я представляю, какого труда это ему стоило. Знаешь, что мне кажется. Рут? Хотя я на семь лет старше человека, о котором тебе рассказываю, и вид у меня до сих пор пришибленный, мне кажется, что Брендон немного в меня влюбился.., ну, не в меня, а в ту героическую женщину, которую он вообразил. Не думаю, что тут есть половое влечение (да и все равно, имея 108 фунтов весу, я выгляжу как задрипанный цыпленок, оставленный в подсобке мясного магазина), да мне это и не нужно. Однако не буду тебя обманывать: мне приятно ловить его теплый, заботливый взгляд, который говорит, что он воспринимает меня не только как виновницу неприятностей и хлопот, связанных с этим несчастным делом Бюлингеймов".
Джесси сделала паузу, потерла лоб пальцами левой руки и обдумала следующую фразу. Потом глубоко затянулась очередной сигаретой и продолжила:
"Брендон находился рядом со мной во время полицейских допросов, и его портативный магнитофон всегда был включен. Он вежливо, но твердо указывал всем участникам и свидетелям допросов – от детективов до стенографисток и медсестер, – что если кто-то из них будет способствовать превращению дела в публичный, скандал, то столкнется с неприятностями со стороны солидной юридической фирмы. Брендон, видимо, был для них достаточно убедителен, потому что никто из них не проболтался перед репортерами.
Самыми худшими в этом смысле для меня были первые три дня в травматологическом отделении больницы Норт-Камберленда. Газетные публикации по первым полицейским отчетам имели привкус сенсации. Однако позже все утряслось. Ты хочешь узнать, что осталось для любителей жареного? Хорошо, излагаю.
Итак, мы решили провести день в нашем летнем коттедже в Западном Мэне. После недолгого валяния в постели, которое состояло на две трети из игры и на одну – из секса, мы отправились в душ Джералд вышел из душа, а я осталась помыть голову. Джералд пожаловался на головную боль и спросил, где у нас таблетки. Я ответила, что, по-видимому, в аптечке на полке в спальне. Три или четыре минуты спустя, когда я сушила волосы, послышался крик Джералда, после чего что-то грузное упало на пол. Я выскочила из ванной, но, вбежав в спальню, поскользнулась и ударилась головой о шкафчик, после чего отключилась.
По этой версии, которая была составлена совместно миссис Бюлингейм и мистером Майлероном и благосклонно принята полицией, я несколько раз возвращалась в сознание и снова теряла его. Когда я в очередной раз пришла в сознание, Джералд псу уже надоел; он бросился на меня и схватил за руку. Я вскочила на кровать (по этой версии она была там, где ее нашла полиция: видимо, ребята, которые натирали пол, ее там оставили, а нам было недосуг ее передвинуть на место) и прогнала пса, швырнув в него бокал и стеклянную пепельницу. Потом я снова вырубилась и провела следующую ночь в полубессознательном состоянии, истекая кровью. Проснувшись, я выбралась из дома, залезла в машину и наконец доехала до людей.., после еще одного обморока. Это когда я врезалась в дерево на обочине.
Я спросила Брендона, когда мы были одни, как ему удалось заставить копов поверить в эту чушь. Он сказал:
– Это полицейское расследование, Джесси, а у нас – у нашей фирмы – в департаменте полиции достаточно своих людей. Мы иногда, на основе взаимности, делаем им услуги. В данном случае мне, честно говоря, не пришлось долго их просить. Копы – тоже люди, понимаешь? И эти, парни прекрасно поняли, что в действительности случилось, когда увидели измазанные кровью наручники на стойках кровати. Они не впервые увидели наручники в такой ситуации. И для них не представляло интереса копаться в чужом грязном белье, раз уж не было истца, а существовали лишь пострадавшие. Произошел, с их точки зрения, несчастный случай.
Сначала даже Брендону я ничего не сказала о человеке, которого видела в доме, о следе на полу, о жемчужной серьге – знаешь, обо всем, что можно было бы назвать игрой теней Я ждала…" Джесси оторвалась от клавиатуры, посмотрела в окно на сияющую даль залива и продолжила:
"…когда явится полицейский с пластиковым пакетом, откроет его и попросит меня опознать кольца, мои два кольца, а не серьгу. «Мы уверены, что они ваши, – скажет он. – потому что на них ваши инициалы и инициалы вашего мужа на внутренней стороне, а нашли мы их на полу в спальне».
Я продолжала ждать его, потому что если бы они показали мне кольца, я поверила бы, что полночный гость был всего лишь плодом моего воображения. Я долго ждала, но никто не приходил. Наконец, как раз перед первой операцией на руке, я рассказала Брендону о своем ощущении, что была не одна в доме, во всяком случае, не все время одна. Я сказала, что, конечно, все это могло быть плодом моего воображения, однако то, что я видела, было совершенно реальным. Я умолчала о моих пропавших кольцах, но подробно рассказала о следе и жемчужной серьге. Ну, честно говоря, о серьге я просто упомянула, потому что тут надо было поднимать темы, которые я не решалась обсуждать даже с ним И все время я употребляла обороты типа «тогда мне показалось…» или «я была почти уверена, что…». Понимаешь, я должна была рассказать об этом кому-нибудь, потому что страх поедал меня изнутри, как кислота, хотя мне приходилось все время убеждать его, что я в состоянии отличить субъективные ощущения от объективной реальности. Кроме того, я пыталась скрыть от него свою манию преследования. Я же не хотела, чтобы он считал меня сумасшедшей Пусть он считает меня излишне впечатлительной, это необходимая цена за тайну… По крайней мере у меня должен был остаться другой мерзкий секрет, про моего отца и про то, что он натворил со мной в день затмения, но нельзя было заронить в Брендона мысль, что я свихнулась.
Брендон взял мою руку, погладил ее и сказал, что хорошо понимает меня, потому что в тех обстоятельствах трудно было избежать кошмаров. Потом он прибавил, что я должна помнить важную вещь: этот призрак не более реален, чем наша версия с душем после кувыркания в постели. Полиция тщательно осмотрела весь дом, и, если бы там кто-то был ночью, она бы наверняка нашла следы. Это было тем более вероятно, что в доме только что прошла генеральная уборка на зиму.
– Может, они не обнаружили следов его пребывания, – сказала я, – потому что какой-нибудь коп положил серьгу себе в карман.
– Конечно, у нас много нечистых на руку полицейских, – ответил он, – но трудно представить, что даже самый недалекий коп будет рисковать работой и карьерой из-за грошовой серьги. Мне было бы проще поверить, что этот парень, которого ты будто бы видела, пришел позже и подобрал ее.
– Ну вот! – сказала я. – Это все-таки возможно?
Но он в ответ покачал головой.
– Конечно, возможны и ошибки при расследовании происшествия, но… – Тут он сделал паузу, взял мою левую руку и, доверительно глядя мне в глаза, продолжил:
– Твои умозаключения исходят из того, что полиция бегло осмотрела дом и уехала, но так не делают. Если бы они нашли вещественные доказательства того, что тут было третье лицо, то я, как приглашенный адвокат, тут же узнал бы об этом.
– Почему?
– Потому что такие воинственные доказательства могли поставить тебя совсем в другое положение и копы познакомили бы тебя с правами подозреваемого.
– Не понимаю, о чем ты говоришь, – сказала я, но на самом деле я начинала понимать. Рут. Ведь Джералд был застрахован, и я была уведомлена страховыми агентами, что смогу получить кругленькую сумму.
– Джон Харрелсон из Огасты произвел тщательное вскрытие и исследование тела твоего мужа, – продолжал Брендон, – и, в соответствии с его заключением, Джералд умер от обширного инфаркта миокарда в чистом виде, то есть тут не сыграли роли ни пищевое отравление, ни физические перегрузки, ни травма.
Брендон хотел продолжить свои объяснения, но вдруг увидел что-то в моем лице и остановился:
– Джесси! В чем дело?
– Ничего, – ответила я.
– Нет, я же вижу; ты изменилась в лице. В конце концов мне удалось убедить его, что со мной все в порядке, да к тому моменту, и правда, я овладела собой. Дело было в ударе, который получил Джералд, когда он не пожелал меня выпустить из наручников. Я боялась, что врач может обнаружить следы этого удара. Но, видимо, они не были заметны, потому что смерть от инфаркта наступила практически мгновенно.
Возникает следующий вопрос: был ли мой удар причиной инфаркта? Ни в одном медицинском справочнике я не нашла исчерпывающего ответа на этот вопрос, однако надо посмотреть правде в лицо: он ему наверняка содействовал. Но я не несу всей ответственности за происшедшее. У него был лишний вес, он дымил, как паровоз, и пил, как сапожник. И если бы инфаркт не случился тогда, он произошел бы через день, через месяц. Бог может от нас отвернуться, если мы того заслужили, я искренне верю в это. Мне кажется, я выстрадала свое право верить в то, во что я верю.
– Видишь ли, – сказала я Брендону, – мне трудно привыкнуть к мысли, что кто-то может подозревать, что я убила Джералда, чтобы завладеть его страховкой.
Он снова покачал головой и при этом доброжелательно смотрел на меня.
– Никто этого не думает. Харрелсон говорит, что у Джералда был сердечный приступ, которому могло предшествовать сексуальное возбуждение, и полиция штата принимает это заключение, потому что Джон Харрелсон – большой авторитет в этих делах. Самое большее – это может найтись циник, который предположит, что ты специально довела его до инфаркта.
– А ты в это веришь? – спросила я. Я подумала, что подобная прямота может его шокировать, однако я плохо его знала. Он только усмехнулся.
– Ты спрашиваешь, думаю ли я, что у тебя хватило ума довести Джералда до смерти, но не хватило, чтобы понять, что при этом ты умрешь в наручниках? Конечно, нет. Чужие страховки не добывают ценой собственной смерти, Джесс. Могу я быть откровенным?
– Я не хотела бы видеть тебя иным.
– Хорошо. Я работал с Джералдом, и мы ладили, но не все в фирме могли с ним, ладить. Он был любителем острых ощущений. И меня нисколько не удивляет, что его увлекла идея заняться любовью с прикованной настоящими наручниками женщиной.
Я украдкой взглянула на него, когда он это говорил. Был вечер, и горела только настольная лампа; голова и плечи были в тени, однако я совершенно уверена, что Брендон Майлерон покраснел.
– Прости, если это задело тебя. – сказал он. Я чуть не рассмеялась, но это было бы нехорошо по отношению к нему. Просто уж больно смешно прозвучало его извинение – как у восемьнадиатилетнего школьника, честное слово.
– Это ничуть не задело меня, Брендон. – сказала я.
– Спасибо. Это хорошо. Конечно, в задачи полиции входит рассмотрение того, не было ли тут подлога, не зашла ли ты слишком далеко в этой игре, зная, что твой муж страдает от болезни, которую медики на своем жаргоне называют «паршивым коронаром»…
– Я вообще не имела представления, что у него больное сердце! – сказала я. – По всей видимости, и страховая компания этого тоже не знала. Если бы знала, они вряд ли выписали бы ему такой полис, ведь так?
– Страховые компании застрахуют любого человека, который будет платить взносы. – ответил он. – А агенты не видели, как он дымит целый день и хлещет виски. Это видела ты. Поэтому, с точки зрения полиции, ты должна была бы знать, что он сердечник, который может откинуть копыта при любом подходящем случае. И полиция могла бы рассуждать так: «Предположим, она пригласила любовника в загородный дом на озере и не сказала об этом мужу. И этот мужик выскочил в условленный момент, совершенно не подходящий для сердечника. Тот и отдал Богу душу». Если бы они нашли подтверждение этому, ты оказалась бы в трудном положении. Джесси. Потому что при определенных обстоятельствах такие появления могут рассматриваться в качестве посягательства на жизнь. И тот факт, что пил провела два дня в наручниках и вынуждена была спустить кожу, чтобы вырваться из них, естественно, является сильным аргументом против идеи сообщника, но, с другой стороны, сама идея наручников делает сообщника вполне возможным для.., ну, скажем, для определенного типа полицейского сознания.
Я уставилась на него, пораженная; я чувствовала себя, как человек, который только что понял, что он находится на краю пропасти. До этого разговора с Брендоном мысль, что полиция может обвинить меня в убийстве Джералда, как-то не приходила мне в голову.
Брендон добавил – Теперь ты понимаешь, почему не следует упоминать об этом незнакомце в доме?
– Конечно, – сказала, я. – Не надо будить собак, да?
Как только я произнесла это, я снова представила того пса, который тащит тело Джералда за руку по полу: я видела лоскут кожи, торчащий из его пасти. Кстати, они обнаружили, беднягу через пару дней: он нашел убежище под сараем у Лаглэнов, усадьба которых расположена за полмили от нас. Там был еще приличный кусок Джералда – пес, видимо, заглядывал в дом и после того, как я его отпугнула огнями машины и сигналом. Они убили его как бродячую собаку. На нем нашли бронзовый кулон, только без регистрационного номера, по которому можно было бы найти владельца и вернуть ему пса; между прочим, его кличка – Принц. Ты представляешь себе – Принц! Я даже пожалела беднягу, когда констебль Тигартен сообщил мне, что пса пристрелили. Я не винила его за то, что он сделал: бедный пес был в еще худшем положении, чем я.
Но это отступление, а я рассказывала тебе о моем разговоре с Брендоном по поводу незнакомца в доме. Он согласился насчет того, что не надо будить собак. Я же согласилась молчать, но была рада поделиться этим хоть с одним человеком – это огромное облегчение.
– Но телефон? – спросила я. – Когда я вырвалась из наручников и попробовала позвонить, он не работал. И я тогда поняла, что тут кто-то был и именно он перерезал телефонный провод. Поэтому я взяла ноги в руки и кинулась к машине. Ты не представляешь себе, какой это страх, Брендон, осознать, что ты одна среди леса с таким вот незваным гостем.
Он улыбнулся. Однако, боюсь, это была уже снисходительная улыбка. Так улыбаются мужчины, когда хотят скрыть мысль о том, как глупы, в сущности, женщины и как нелепо верить их рассказам.
– Ты пришла к выводу, что линия отключена, после того как проверила один аппарат, а именно – в спальне. Верно?
Я кивнула – отчасти потому, что так мне казалось проще, но в основном потому, что бессмысленно что-то объяснять мужчине, когда он уверен в своей правоте. Поэтому в данный момент я хотела только одного: чтобы наш разговор скорее закончился.
– Он был выключен из розетки, вот и все, – сказал Брендон. У него был вид дедушки, который объясняет внуку, что чудовища под кроватью не может быть, хотя иногда кажется, что оно там живет. – Джералд просто вытащил вилку телефона из розетки. Наверное, он не хотел, чтобы нарушили его отдых – не говоря уже о маленькой любовной затее с наручниками; то же самое он сделал со вторым аппаратом, однако аппарат на кухне был включен и прекрасно работал. Это записано в полицейском акте.
И тут я поняла. Рут. Я осознала вдруг, что все они – мужики, которые вели расследование этой трагедии на озере, – приняли определенные гипотезы о том, что и почему я делала. Большинство этих идей работало на меня, и это упрощало дело, но было что-то нелепое и раздражающее в том, что эти люди делали выводы не по моим показаниям или по установленным фактам, а исходя из того, что я женщина, а женщины ведут себя вполне предсказуемым образом. И с этой точки зрения, нет никакой разницы между Брендоном Майлероном в роскошной тройке и констеблем Тигартеном в протертых джинсах и красной куртке. В том, что касается женщин, все мужчины. Рут, одинаковы. Многие из них научились говорить правильные слова в соответствующей ситуации, но не более того.
И все-таки я знаю: Брендон восхищен мною и тем, как я вела себя после смерти Джералда. Он считает, что я вела, себя очень мужественно.., для женщины, конечно. А после нашего первого разговора, о ночном визитере он сказал, что едва, ли вел бы себя лучше в подобной ситуации.
Ну да ладно. Я подумала, что мне станет легче, когда узнала, что мое предположение по поводу телефона было неверным, но облегчения нет. В глубине души я верю до сих пор, что телефон в спальне не заработал бы, даже если бы я залезла под кресло, нашла эту вилку и воткнула ее в розетку. И телефон на кухне мог быть включен позже, а в то время тоже не работал, и мне оставалось или бежать из дома на машине, или умереть в щупальцах этого чудовища.
Видя выражение недоверия на моем лице, Брендон наклонился ко мне и сказал с расстановкой, четко выговаривая слова:
– В доме не было никого. Джесси, и самое лучшее, что ты можешь сделать. – выбросить это воспоминание из головы.
Тогда я чуть не сказала ему о пропавших кольцах, но поскольку уже устала убеждать его и меня мучила эта боль… Короче, я промолчала. Когда он ушел, я долго лежала без сна, и даже таблетка не смогла меня усыпить в ту ночь. Я думала о кожной операции, которая была назначена на утро, о моих кольцах и о следе ноги, который видела только я, и о том, что ночной гость может прийти снова, чтобы вернуть мой подарок или потребовать новый. И, прежде чем заснуть, я решила больше никогда не думать ни о следе, ни о серьге с жемчужиной. Наверное, какой-нибудь коп нашел мои кольца около книжной полки в кабинете Джералда и взял их себе. И, может быть, сейчас они лежат в витрине лъюистонского ювелирного магазина. Эта, мысль совершенно не рассердила меня, напротив, она принесла то же ощущение, с которым я проснулась наутро за рулем «мерседеса». – глубокое чувство блаженства. Никакого призрака; нет призрака; нигде нет никаких призраков. Просто нечистый на руку коп оглянулся, чтобы удостовериться, что никого вокруг нет, хвать кольца – и в карман. Мне, собственно, совершенно безразлично, что случилось с самими кольцами. В эти последние месяцы я все более убеждаюсь в том, что мужчина надевает тебе это кольцо на палец только потому, что закон не разрешает продевать его в ноздри. Но что делать; уже давно не утро, и, хотя еще не вечер, солнце медленно катится к закату, так что пусть другие, кто моложе, обсуждают положение женщины в современном обществе".
Джесси откинулась в кресле и снова закурила, чувствуя, как от табака щиплет кончик языка и болит голова, а весь организм протестует против столь долгого пребывания перед «Маком». В доме стояла тишина, которая удостоверяла, что деятельная Мэгги отбыла в направлении супермаркета и химчистки. Джесси удивилась, что Мэгги ушла, не сделав последней попытки оторвать ее от компьютера. Наверное, Мэгги решила, что это будет напрасной тратой сил, – пусть Джесси сама дойдет до этого. Да и в конце концов она здесь только работает. Последняя мысль была для Джесси неприятна.
Наверху скрипнула доска. Джесси вздрогнула: сигарета остановилась в сантиметре от ее губ.
«Он вернулся! – закричала Чудо-Юдо. – Джесси, он здесь!» Нет, это не он, его тут нет. Ее глаза снова обратились к фотоснимку. Узкое мертвенно-белое лицо, кривые губы. Она подумала: «Я точно знаю, где ты находишься, подонок, – в тюрьме».
Однако рассудок не мог одолеть ее страха – в глубине души она продолжала верить, что преследующий ее призрак неподалеку. Он только ждал, пока дом опустеет, и если она сейчас снимет трубку с телефонного аппарата, который стоит на столе, гудка не будет, как его не было у всех аппаратов в доме той ночью.
«Твой друг Брендон может снисходительно улыбаться сколько угодно, но мы-то знаем правду, не так ли, Джесси?» Она схватила трубку здоровой левой рукой и услышала обычный гудок. Она положила трубку обратно. Странная, мертвая улыбка играла в уголках ее рта.
«Да, я знаю точно, где ты находишься, ублюдок. – подумала она. – Ты в оранжевой униформе сидишь в камере окружной тюрьмы, а камера находится, как сообщил Брендон, в самом дальнем углу старого крыла, так что зеки не могут добраться и шлепнуть тебя до того, как тебя посадят перед жюри сограждан и будут судить.., если подобное существо вообще имеет каких-либо сограждан. Я еще не освободилась от тебя, но я освобожусь, обещаю тебе это».
Ее глаза снова вернулись к экрану компьютера, и, хотя сонливость от таблетки и бутерброда еще не совсем рассеялась, она боялась, что не сможет завершить то, что начала.
«Теперь время рассказать о Реймонде Эндрю Жобере». – написала Джесси. Но сможет ли она?
Она так устала. Ведь она гоняет этот курсор по экрану уже весь день. Может, лучше пойти наверх и соснуть, а завтра вытащить текст из памяти и снова поработать…
Голос Чуда-Юда остановил ее. Этот голос появлялся теперь нечасто, и Джесси внимательно выслушивала все, что он говорил.
«Остановись теперь, Джесси, не надо вводить текст в память, – просто сотри его. Мы обе знаем, что у тебя не хватит мужества во второй раз приступить к этой теме, ведь это не просто написать – и точка. Иногда нужна огромная воля, чтобы написать такое. Вытянуть это из глубины сознания и выразить словами на экране».
– Да, – пробормотала она, – как оторвать часть души. А может, и сердца.
Джесси затянулась и погасила сигарету, не докурив ее. Она в последний раз посмотрела на вырезки, а затем на пейзаж Приморского бульвара и залива. Снегопад давно уже прекратился, светило яркое солнце, но едва ли это надолго: февраль в Мэне неприветлив.
– Ты права, Чудо-Юдо, – сказала Джесси в пустоту комнаты. – Так мы продолжаем, моя милая?
Ответа не было, но Джесси и не нужен был ответ. Она снова пустила курсор и продолжила стучать по клавишам. Она не останавливалась очень долго, даже чтобы закурить.

Глава 37

"Теперь время рассказать о Реймонде Эндрю Жобере. Это будет непросто. Но я попытаюсь. Так что налей себе еще чашку кофе, а если, у тебя есть под рукой бутылка бренди, она тебе не помешает, милая. Начинаем часть третью.
Передо мной на столе все вырезки, однако статьи и заметки не говорят всей правды, которую я знаю. – а еще есть то, чего я не знаю, да и вообще вряд ли есть человек, которому известны все дела Жобера, и слава Богу. Ведь газеты, по существу, только подобрались к его делам, и если изложить их полностью, это будет сборник кошмаров, который никто не сможет прочесть. Основная информация не из газет поступила ко мне в последние дни благодаря Брендону Майлерону. Я попросила его зайти, когда связь между историей Жобера и моей собственной стала настолько очевидной, что ее невозможно стало игнорировать.
– Ты полагаешь, именно он был тем человеком, да? – спросил Брендон. – Он был у тебя в доме?
– Брендон. – сказала я. – я уверена, что это он.
Он вздохнул, посмотрел на свои руки, потом снова на меня; мы сидели в этой комнате, было девять утра, и теперь уже не было тени, которая скрывала бы его лицо.
– Я должен извиниться перед тобой, – сказал он, – ведь я тебе тогда не поверил.
– Я знаю. – ответила я так мягко, как могла.
– Но теперь я верю. Господи. Джесс, ты что, хочешь знать о нем все?
Я сделала глубокий вдох и сказала:
– Все, что ты сможешь найти. Его лицо затуманилось.
– Это не так безобидно, – начал он. – Я имею в виду вот что. Если ты скажешь, что это дело тебя касается напрямую, я вынужден буду заняться им, но тогда придется снова открыть дело, которое фирма считает закрытым. И если кто-нибудь из тех, кто знает, что я интересовался этим делом осенью, увидит, что я занялся Жобером в связи с тем же делом в конце зимы, то…
– У тебя могут быть неприятности, – сказала я. – Об этом я не подумала.
– Да. – подтвердил он. – Но не это меня волнует. Я большой и могу сам о себе позаботиться. Гораздо больше меня беспокоит то, что касается тебя. Джесс. Ты снова можешь оказаться на первых страницах газет после всех наших стараний закрыть это дело. И даже не это главное. Главное еще серьезнее. История Жобера – перечень самых мерзких преступлений, совершенных в Новой Англии со времен второй мировой войны. Понимаешь, кое-что здесь настолько поганое, что излучает радиацию, и в зараженную зону не стоит соваться без основательной причины и тщательных мер предосторожности, – Он нервно рассмеялся. – Я бы туда не сунулся без крайней необходимости.
Я положила ему руку на плечо.
– Я не могу объяснить, каким образом оно меня касается. – сказала я, – но могу сказать, почему; этого достаточно, хотя бы пока?
Он мягко погладил мою руку и кивнул.
– Есть три вещи. – сказала я. – Первое – я должна удостовериться, что это он. Второе – я должна знать, какие преступления он совершил. И третье – я хочу быть уверена, что, проснувшись, не увижу его стоящим в углу моей спальни.
Все вернулось, Рут, и я заплакала. И никак не могла остановиться.
– Пожалуйста, помоги мне. Брендон, – сказала я, – Каждый раз, когда я выключаю свет, он стоит в темном углу комнаты, и я боюсь, что, если не направлю на него свет, он так и будет там стоять. У меня больше нет никого, кого я могла бы попросить, поэтому, пожалуйста, помоги мне.
Он отпустил мою руку, вытащил платок из нагрудного кармана своего изящного адвокатского пиджака и вытер мое лицо. Он сделал это так заботливо, как когда-то мама вытерла мои слезы, когда я явилась к ней на кухню, плача из-за разбитого колена, – это было еще в раннем детстве, пока я не стала семейным скрипящим колесом.
– Хорошо, – сказал он наконец. – Я буду искать материалы и отдавать их тебе.., пока ты не скажешь, что больше не нужно. Но я тебе советую: пристегни ремень.
Он много чего нашел, и теперь я выложу все это тебе. Рут, но должна сказать, что он был прав насчет ремня. Ты можешь пропустить следующие несколько страниц: я сама хотела бы не писать их, но мне кажется, это тоже часть терапии. Надеюсь, последняя.
Эта часть истории – назовем ее «Это он» – начинается в 1984-м или 1985-м. Тогда случаи осквернения могил всколыхнули весь озерный район Западного Мэна. Из шести западных городков штата и из Нью-Гэмпшира поступили известия о подобных случаях. Кражи надгробных плит и ваз, надписи краской на граните – все это известные проделки бродяг, которые бывают всюду, но новые преступления выходили за рамки хулиганства и мелкого воровства. «Надругательство» – самое верное слово, которое Брендон применил к ним в своем первом рассказе на прошлой неделе, и именно это слово фигурирует во всех полицейских отчетах по этим случаям в 1988-м.
Сами преступления, казалось, совершал маньяк – до того они были противоестественны, хотя и хорошо продуманны. Кто-то – скорее всего один человек – залезал в часовню или склеп на кладбище маленького городка с ухватками вора, который грабит магазин или склад. При взломе он, видимо, использовал дрель, зубило, монтировку и ножовку. Сейчас этими инструментами снабжены многие машины.
Причем взломы всегда случались в склепах и часовнях: преступник никогда не трогал могилы. Взломы случались зимой, когда стояли сильные морозы и копать землю очень трудно. Гробы в часовнях и склепах он взламывал, снимал с покойников все драгоценности, а также срывал золотые коронки.
Эти действия отвратительны, но они по крайней мере понятны. Но грабежом он занимался только вначале. Затем он стал выкалывать глаза, перерезать горло и отрезать уши; в феврале 1989 года два трупа на чилтонском кладбище были найдены с отрезанными носами. Полицейский офицер, который расследовал дело, недоумевал: «Что этот парень делает с отрезанными носами? Носит их на цепочке, как амулет?» После этого почти все обезображенные тела находили без ушей, носов или кистей рук, а иногда он отрезал языки и половые органы. Экспертиза показала, что он использовал топор, тесак и даже скальпель. Свою чудовищную работу он выполнял с искусством хорошего хирурга.
В некоторых случаях он вскрывал животы и черепа и наполнял их экскрементами. Часто полиция сталкивалась со случаями некрофилии.
Читать это трудно: представь. Рут, как же трудно об этом писать.
Я много узнала о работе полиции в течение месяца со дня моего спасения из дома у озера, но это невозможно сравнить с тем, что я узнала за последнюю неделю. И главной неожиданностью было узнать, насколько деликатны бывают полицейские в маленьких городках. Видимо, на своем участке они всех знают по именам и со многими в родстве, поэтому деликатность у них становится такой же естественной, как дыхание.
Расследование моего дела – пример такой деликатности; в случае с Жобером было то же, но совсем в ином роде. Расследование его преступлений продолжалось семь лет, и в него было вовлечено множество людей – департаменты полиции двух штатов, четыре окружных шерифа, 31 депутат и Бог знает сколько местных участковых и копов. Это дело постоянно было на их столах, и они даже придумали имя этому типу: Рудольф. И они говорили о Рудольфе на дежурстве, на совещаниях в Огасте и Дерри, даже обсуждали дома с женой. «А как же. – сказал Брендону один из полицейских. – Вести о таких парнях, как Рудольф, приносишь и домой. Знаете, когда появляются горячие новости, обсуждаешь их и с женой, и с приятелем из соседнего отдела. Когда гуляешь с детьми или листаешь газету. Потому что такое дело, пока его не раскроют, сидит, как заноза в пальце».
Но больше всего меня поражает то, что, несмотря на все это, в газеты не попало ничего, что помешало бы расследованию. Они поняли, что имеют дело с настоящим неуловимым монстром, который бродит по западным районам штата. История ни разу не достигла прессы, пока Жобера не поймали! Это кажется невероятным, но полиция работала великолепно. Борьба с преступностью в больших городах идет не так успешно, а тут, на северо-восточном побережье, им многое удается.
Конечно, можно возразить, что не так уж все и хорошо, если, они семь лет не могли поймать Жобера, но Брендон объяснил мне. Этот вурдалак действовал в основном в крохотных городках, где тощий бюджет вынуждает полицию заниматься только наиболее срочными и серьезными делами.., то есть преступлениями против живых, а не против трупов. Местные копы говорят, что у них на руках как минимум две банды угонщиков машин и четыре группы грабителей, занимающихся магазинами, и это только в западных округах штата, и это только те, о ком они точно знают. Кроме того, есть мелкие воришки и алкоголики; одни бьют жен, другие нарушают правила уличного движения и сбивают прохожих. Сохранилась и старая сеть торговли наркотой: травку растят, собирают и продают, из-за нее люди иногда убивают друг друга. И я поняла, какова ситуация. Когда работаешь копом в маленьком городке, пытаясь успеть везде на старом «плимуте», который начинает чихать, когда его разгоняешь за семьдесят, у тебя неизбежно появляются приоритеты, и парень, который занимается мертвецами, никогда не будет возглавлять их список.
Однако важно, что никто не забыл об этом деле и информация о нем продолжала накапливаться и сравниваться. Извращенец такого рода вызывает тревогу у полицейских еще и потому, что в один далеко не прекрасный день может переключиться на живых. Полицию также приводили в замешательство отрубленные конечности. Куда они девались? Может быть, он ест мертвечину?
И как только местные власти смогли по-настоящему заняться этим делом, выделить средства и людей, оно быстро раскрутилось. Его взяли; а получилось это так.
На прошлой неделе – теперь уже 10 дней тому назад – кэстлский шериф Норрис Риджуик и его помощник Джон Лапойнт припарковали машину у задних ворот городского кладбища, где проходит, дорога. Было два часа ночи, и они уже собирались заканчивать дежурство, когда Лапойнт услышал мотор. Они увидели фургончик, только когда он подъехал, потому что шел снег, а фары машины не были включены. Лапойнт хотел задержать парня сразу, как только тот вылез из фургончика и принялся открывать отмычкой ворота кладбища, но шериф его остановил. «Риджуик – хороший гусь. – прокомментировал Брендон, – он понимает важность вещественных доказательств и никогда не забывает о будущем суде, преследуя злоумышленника. Этому он научился у прежнего шерифа Алана Пангборна, а у того было чему учиться».
Через несколько минут фургончик проехал в кладбищенские ворота. Полицейские дали ему отъехать и проследовали за ним, тоже с погашенными огнями и на малой скорости, так что раздавался только легкий скрип снега. Они ехали по следам, пока не поняли, куда направляется этот парень. Его интересовал городской склеп на холме. Оба думали, конечно, о Рудольфе, хотя никто не говорил о нем вслух. Лапойнт вспоминал потом, что он чувствовал себя как человек, который ловит бумеранг.
Они остановили машину на другой стороне холма; Риджуик сказал, что хочет дать парню возможность использовать всю веревку, чтобы повеситься самому. Как выяснилось потом, веревочка у этого парня была длинная. Когда Риджуик и Лапойнт явились наконец со своими пистолетами и фонариками, они поймали Реймонда Эндрю Жобера над раскрытым уже гробом.
Думаю, Жобер напугал их самих до смерти, когда они увидели его в свете своих фонарей, и неудивительно; я полагаю, что лучше других представляю, как могло выглядеть такое существо в кладбищенском склепе в два часа ночи. Позже было установлено, что Жобер страдает акромегалией – это прогрессирующее удлинение конечностей и лица как результат деформации некоторых внутренних органов. Именно поэтому так выпячен его лоб и искривлены губы. У него ненормально длинные руки – кисти болтаются у колен.
В Кастл-Роке в прошлом году был большой пожар, сгорело много домов в центре города, и потому наиболее серьезных нарушителей доставляют в соседние полицейские участки. Камберлейн или Норвей, но они не, захотели в три часа ночи ехать к черту на кулички и поехали к себе, в свое временное пристанище в приспособленном ангаре.
Они объяснили это заснеженными дорогами, сказал Брендон, однако, мне кажется, дело было не в этом – Риджуик не хотел отдать такую добычу кому-то другому. Кроме того, Жобер не доставлял беспокойства: он сидел на заднем сиденье, похожий на сучковатую жердь, и при этом – оба клянутся, что это правда. – он распевал старую песенку «Счастливы вместе».
Риджуик передал по радио, чтобы их встретили двое помощников, проверил, хорошо ли заперли Жобера и хорошо ли вооружены дежурные (пистолетами и кофе), а затем они с Лапойнтом поехали за фургончиком. Риджуик надел перчатки, взял зеленые пакеты, которые в полиции называют «для вещественных доказательств», и они пригнали фургончик к полицейскому участку. Они ехали с открытыми окнами, и все равно, сказал Риджуик, там стоял такой запах, как в мясной лавке, где трое суток не работает холодильник.
Риджуик тщательно осмотрел багажник фургончика под хорошими лампами в городском гараже. Несколько отрубленных конечностей лежали у бортов, и еще он нашел короб, вроде того, что видела я, и ящик с инструментами, где было полно отмычек и других приспособлений для взлома. Когда открыли короб, Риджуик увидел там шесть пенисов, подвешенных на жгуте, и понял, что это своеобразное ожерелье. Жобер позже признал, что часто надевал его, когда отправлялся в свои экспедиции на кладбища, и сожалел, что не надел на этот раз. «Меня бы не поймали, потому что оно приносит мне удачу», – сказал он, и, принимая во внимание, как долго его не могли поймать, можно ему поверить.
Но самым страшным оказался сандвич, лежавший на правом сиденье фургончика. Потому что тот кусок мяса, который торчал из-под ломтей хлеба, явно был человеческим языком. И он был помазан слоем горчицы. Риджуик едва успел выскочить из фургона, пока его не вывернуло наизнанку.
Сразу после восхода солнца они повезли Жобера в Камберлейн. Когда Риджуик, сидя на водительском месте, знакомил Жобера с его правами подозреваемого (он делал это в третий раз: шериф Риджуик методичен до оскомины), тот перебил его вдруг, заявив, что ему ужасно жалко папочку и мамочку. К тому моменту они установили из найденных у Жобера документов, что он проживал в Моттоне, небольшом городке выше по реке, и, когда его надежно заперли, Риджуик отправил в Моттон пару полицейских.
На следующий день появились, уже в газетах, сведения о том, что они нашли и какие выводы сделали, но полиции и окружному прокурору уже утром стало известно, что произошло в фермерском доме на Кингстон-роуд. Папочка и мамочка Жобера – на самом деле его мачеха со своим мужем – были мертвы. Причем они были мертвы уже несколько недель, хотя Жобер продолжал нести чепуху, будто это случилось только несколько часов или дней тому назад. Он снял с них скальпы и съел кусок «папочки».
По всему дому валялись куски тел, в своем большинстве гниющие, несмотря на холод. А на подход в подвале полиция нашла банки, в которых содержались человеческие органы. Жобер занимался домашним консервированием. Дом также ломился от наворованных вещей – в основном из летних дач. Жобер называет их «мои вещи»; там видики, садовый инструмент и дамское белье, причем последнее в таком количестве, что можно открывать галантерею. Видимо, ему нравились эти вещи.
После обследования дома полиция пришла к заключению, что, кроме вылазок на кладбище, Жобер за последние пять лет мог убить до дюжины человек из тех, кого он подбирал на дороге в свою машину. Брендон полагает, что общее число жертв может быть и больше, но это работа долгая и сложная. Сам Жобер тут едва ли поможет и не потому, что молчит, а потому, что слишком много болтает. Он признал уже более трехсот преступлений, включая убийство Джорджа Буша. Бушем он считает, видимо, актера Дана Карей, который играет в «Субботней ночи».
Он был пациентом разных психбольниц с пятнадцати лет, когда его арестовали за растление малолетних. Выяснилось, что до этого он и сам был жертвой сексуального насилия.
Жобер был заключен в Гейдж-Пойнт – режимную психбольницу для несовершеннолетних в Хэнкоке, – где четыре года его лечили. Это было в 1973 году. Через два года его поместили в психбольницу Огасты после того, что я назвала бы анималистским периодом Жобера, Рут, я понимаю, что это черный юмор, но, если честно, то я не знаю, как говорить об этом. Иногда мне кажется, что если я не пошучу, то расплачусь, а если уж расплачусь, то мне трудно будет остановиться. Итак, он ловил кошек и собак и распинал их.
В 1979 году его посадили в тюрьму Жунипер-Хилл за то, что он ослепил и изнасиловал шестилетнего мальчика, и на этот раз он попал туда, казалось, навеки. Однако в 1983 году его снова признали излечившимся и выпустили из тюрьмы. Вероятно, этот диагноз объясняется вовсе не чудесами современной психиатрии, а тощим бюджетом штата. Как бы то ни было. Жобер вернулся в Моттон, в фермерский дом, чтобы жить да поживать там с мачехой и ее мужем, и штат о нем забыл… Ему даже выдали водительские права. Меня больше всего поражает, что он сдал официальный экзамен на вождение автомобиля. Где-то в конце 1984 года он начал свои прогулки по кладбищам.
Он все скрупулезно планировал. Зимой у него были в программе часовни и склепы, а весной и осенью он совершал набеги на летние домики в Западном Мэне, где он подбирал все, что приглянулось. Ему очень нравились фотографии в рамках. В доме на Кингстон-роуд полиция нашла четыре ящика с такими фотографиями. Брендон говорит, что их все еще разбирают и анализируют, но общее число не менее 700.
Трудно определить, в какой степени «мамочка и папочка» участвовали в его делах, пока он не добрался до них самих. Видимо, самым активным образом, потому что Жобер не заботился о том, чтобы скрывать следы своих дел. Соседи у них никогда не бывали и ими не интересовались. Видишь, Рут, люди овладели искусством отворачиваться от всего, что может доставить им неудобство.
В подвале полиция нашла, еще один короб, гораздо больше первого. Брендон получил фотоснимки, на которых были запечатлены найденные вещи, но он не сразу решился показать их мне.
– Я вынужден признать, что, вполне возможно, Жобер был с тобой в доме, – сказал он. – Я был страусом, спрятавшим голову в песок, и не воспринял всерьез твой рассказ, но многое сходится. Скажи мне, Джесси, зачем тебе все это?
Рут, я не знала, что ему ответить. Но я понимала, что не излечусь от Жобера, пока не узнаю все до конца. И я была тверда настолько, что Брендон понял: я не закрою в ужасе глаза и не убегу из зрительного зала, пока не увижу весь фильм. И он показал мне фото. Дольше всего я смотрела на фотоснимок с пометкой в нижнем углу: «Улика полиции 217». Это было похоже на мой самый жуткий ночной кошмар в том доме. Там стоял раскрытый короб в удобной для фотографа позиции, а внутри были хорошо видны человеческие кости, перемешанные с коллекцией драгоценностей и подделок. Одни были вытащены из летних дач, а некоторые, несомненно, сняты с холодных рук мертвецов.
Я смотрела на фотографию, такую ясную и четкую, какими обычно бывают полицейские снимки, и мысленно снова очутилась в доме на озере, причем без всяких усилий с моей стороны. Вот я, в наручниках, прикованная и беспомощная, смотрю, как тени и блики лунного света играют на его ухмыляющемся лице, и слышу мои собственные слова о том, что он пугает меня, что мне страшно. Он слушает меня, а потом нагибается, чтобы поднять короб. Его горящие глаза в темных глазницах ни на миг не отрываются от моего лица, и я вижу его длинную, кривую руку, которая начинает перемешивать кости и сверкающие камни, и они звучат глухо и сухо, как грязные кастаньеты.
И знаешь, что мучит меня больше всего? Я ведь тогда решила, что это мой отец явился из мертвых, чтобы сделать то, что не довел до конца в день солнечного затмения. «Давай, – сказала я ему, – делай то, что задумал, но обещай мне, что ты потом разомкнешь наручники и выпустишь меня».
Я думаю, я сказала бы то же самое, если бы даже знала, кто он на самом деле. Рут".
Джесси на миг остановилась: ее дыхание стало судорожным, а лицо покрылось потом. Она взглянула на экран, увидела это невыносимое признание, и почувствовала сильное желание стереть эти строки. Не потому, что стыдилась Рут, которая их прочтет: она, конечно, стыдилась, но дело было не в этом. Ей казалось, что, не сотри она их, это признание приобретет над ней власть.
Джесси поставила черный указательный палец правой руки на клавишу DEL, почти нажала на нее – и отдернула руку. Разве это не правда?
– Да, – произнесла она слабым, дрожащим голосом, который часто звучал в пустой комнате в часы ее плена. Только теперь она говорила не с пугливой Хорошей Женой и не с мудрой Рут, а вернулась к себе самой, покончив с блужданием по лесным тропинкам памяти. Возможно, это тоже достижение. – Да, это правда. Чистая правда.
«И помоги мне Бог. Я не стану стирать правду, – подумала Джесси, – какой бы жуткой и мерзкой она ни показалась кому-то – в том числе и мне самой, – пусть останется. Я могу не посылать это письмо, да и вообще имею ли я право травмировать сознание женщины, которую не видела многие годы, этой порцией боли и безумия? Наверное, не имею, но не сотру эти строки. Так что лучше закончить это письмо сейчас, сразу, пока мужество и воля не подвели».
Джесси сосредоточилась на экране и снова стала печатать.
"Брендон сказал:
– Одно ты должна понять, Джесси, и, помнить: абсолютно достоверных доказательств у тебя нет. Да, твои кольца пропали, но ты вправе предположить, что какой-то нечистый на руку коп прибрал их.
– А что по поводу улики 2177 – спросила я. – Короба с его содержимым?
Он пожал плечами, и я поняла, что он отступил. Он считает, что короб – просто совпадение. Так ему проще. Мысль о том, что монстр типа Жобера мог тронуть меня, была для него невыносимой. Брендон предпочел игнорировать все эти косвенные свидетельства и сосредоточиться на отсутствии прямых улик. Он хотел доказать себе и мне, что дело Жобера лишь позволяет мне объяснить поразительно живые галлюцинации, которые потрясли меня, пока я лежала, прикованная к кровати, но на самом деле не имеет к нему отношения.
Однако если я поверю в это, вся моя жизнь будет разрушена. Голоса снова явятся – и не только твой или Норы, но и матери, отца, сестры, брата, детей, с которыми я училась в школе, и Бог знает кого еще! И моя жизнь снова превратится в кошмар.
Я не смогла бы выдержать это. Рут, поскольку за три-четыре месяца, которые прошли с тех дней на озере, я вспомнила слишком многое, что обычно подавляла в себе. Вот одно из воспоминаний: в те два года, которые прошли между днем затмения и днем рождения моего брата, я слышала эти голоса почти все время. Возможно, глупая шутка Уилла послужила неким сильным терапевтическим средством. Конечно, не сама шутка, а то, как я отреагировала на нее, когда ударила Уилла в лицо… Но сейчас речь не о том. Ведь я провела два года с этой кошмарной многоголосицей в моей голове, с десятками голосов, которые выносили приговор каждому моему шагу и мысли. Были среди них голоса понимающие и вопросительные, но большинство – завистливые, злобные и трусливые. Они полагали, что Джесси вполне достойна случающихся с ней бед и должна платить вдвое за каждую удачу. Два года я мучилась с этими голосами. Рут, а потом, после случая с Уиллом, они замолкли разом.
Как могло такое случиться? Не знаю, но мне стало гораздо лучше. И я поняла, что если позволю милому, доброму Брендону убедить меня, то закончу свои дни в дурдоме на бульваре шизофреников. И на этот раз рядом не будет братика, чтобы провести сеанс шоковой терапии; на этот раз я должна сделать все сама, как сама вырвалась из проклятых джералдовых наручников.
Брендон наблюдал за мной, пытаясь понять, как я приняла его слова. Но он не смог ничего прочесть на моем лице и снова повторил ту же мысль несколько иначе:
– Ты должна помнить, что, как бы все это ни выглядело, ты можешь ошибаться. И думаю, тебе следует привыкнуть к тому факту, что, так или иначе, ты никогда не узнаешь правду наверняка.
– Я так не думаю.
Он поднял брови.
– Есть прекрасный шанс выяснить все наверняка. И ты мне поможешь, Брендон.
Он снова стал натягивать на лицо ту самую снисходительную улыбку, которая свидетельствует об убеждении мужчины в глупости женщин.
– Да? Как же я могу это сделать. Джесси?
– Показать мне Жобера живьем.
– О нет. – сказал он. – Это, к сожалению, то, чего я не хочу и не могу сделать, Джесси.
Я избавлю тебя от пересказа целого часа пререканий, но в конце концов мне оказалось достаточно просто заплакать. Конечно, как аргумент это слабовато, но это еще один знак ненормальности отношений между мужчинами и женщинами; он не верил, что я говорю серьезно, пока я не заревела.
После этого он сел к телефону и сделал несколько звонков, а потом сообщил мне, что завтра Жобера должны доставить в Камберлейнский окружной суд для дачи показаний по нескольким второстепенным обвинениям – в основном в воровстве. Если я действительно хочу этого – и если у меня есть шляпа с вуалью, – он меня может туда проводить.
Я сразу же согласилась, и, хотя на лице Брендона было написано глубокое сомнение в правильности своего поступка, он сдержал слово".
Джесси снова остановилась и, глядя на экран, видела вчерашний день, в то время как сегодняшний снег еще громоздился холодными тучами в сером небе; видела голубые отсветы фар брендоновского «бимера» на дороге… Курсор продолжил свой бег:
«Мы прибыли на заседание суда несколько позже, потому что долго тащились за трейлером. Брендон был спокоен, и, я предполагаю, он рассчитывал, что мы опоздаем и Жобера уже вернут в камеру отделения строгого режима. Однако коп у двери зала заседаний сообщил, что слушание продолжается, хотя уже подходит к концу. Брендон открыл дверь и пропустил меня вперед, сказав на ухо: „Опусти вуаль, Джесси, и сиди тихо“. Я опустила вуаль. Брендон взял меня под руку и провел в зал».
Джесси остановилась, глядя в окно на сгущающиеся сумерки невидящими глазами. Она вспоминала.

Глава 38

Зал заседаний освещен лампами в круглых колпаках, которые Джесси ассоциирует с детством, и там стоит легкий гул, как в школьном читальном зале в конце зимнего дня. Она идет к скамье и ощущает руку Брендона на своем локте и сетку вуали, касающуюся щек. Эти два ощущения заставляют ее чувствовать себя Христовой невестой.
Два адвоката стоят перед столом судьи. Они заняты какими-то техническими переговорами. Джесси смотрит на них как на живую иллюстрацию к роману Диккенса. Пристав стоит слева, около американского флага. Рядом сидит стенографистка: она ожидает окончания юридического спора. А за заграждением, где находится подсудимый, видна странная, невозможно длинная фигура в оранжевой тюремной робе. Подле нее человек в тройке – наверняка его адвокат. Человек в оранжевой робе склонился над листом бумаги: очевидно, он что-то пишет.
Совсем в другом мире Джесси ощущает руку Брендона на своем локте и его голос:
– Слишком близко…
Она отодвигается от него. Брендон не прав: было куда ближе и страшнее. Он не понимает ее мыслей и чувств, но это не важно. Сейчас все голоса в ее голове говорят хором, что если теперь она не приблизится к нему так близко, насколько возможно, он никогда не будет достаточно далеко. Он всегда будет ждать ее в туалете или коридоре или будет прятаться под кроватью в полночь, ухмыляясь своей кривой усмешкой, которая обнажает золотые клыки по углам рта.
Она быстро встает со стула и идет к разделяющему заграждению, ее вуаль колышется, дотрагиваясь до лица. Она слышит испуганный голос Брендона, но этот голос доносится издали… Один из адвокатов (ближе, но все еще на другом континенте) бормочет свой текст.
Еще ближе. Теперь уже пристав смотрит на нее с внезапным подозрением, но кивает, когда Джесси поднимает вуаль и улыбается ему. Все еще не отрывая от нее глаз, пристав показывает на Жобера и качает головой. Джесси читает его мысль:
«Держитесь подальше от тигра, мэм, не приближайтесь к его когтям». Конечно, ей лучше, когда рядом Брендон, который по-рыцарски сопровождает ее, но она не обращает внимания на его испуганный шепот: «Опусти вуаль, Джесси, черт побери, а то я опущу ее сам!» Она не только не собирается делать этого, но и не смотрит в его сторону. Она знает, что это пустая угроза: он не осмелится устроить скандал в помещении суда, но, даже если бы все было иначе, это не имеет значения. Ей очень нравится Брендон, однако прошли те времена, когда она поступала так, как ей говорил мужчина. Судья совещается с защитником и прокурором, пристав снова застыл в полудреме, а то, что говорит Брендон, лишь скользит по поверхности ее сознания. На лице Джесси все та же улыбка, которая обезоружила пристава, но сердце бешено колотится в груди. Она теперь в двух шагах от заграждения – двух коротких шагах – и видит: она ошиблась, полагая, что Жобер пишет. Он рисует. Рисунок представляет человека с огромным пенисом. Он опустил голову вниз и занимается онанизмом. Да, это она видит достаточно ясно, но не видит склоненного лица «художника», которое вдобавок закрыто патлами волос.
– Джесси, тебе нельзя… – Это Брендон, он догнал ее и хватает за локоть.
Не оглядываясь, она вырывает локоть. Все ее внимание сосредоточено на Жобере.
– Эй! – произносит она громким шепотом, обращаясь теперь уже к нему:
– Эй, ты!
Ничего не происходит. Ей начинает казаться, что все происходящее нереально. Неужели это она? На заседании суда? Произнесла ли она эти слова? На нее никто не обращает внимания, совсем никто.
– Эй! Подонок! – Теперь ее голос звучит громко и гневно, оставаясь шепотом. – Эй, я говорю с тобой!
Теперь уже судья поднимает голову и морщит лоб. Брендон со стоном кладет руку на ее плечо. Она готова сбросить его руку, потому что больше никогда никому не подчинится, и в этот момент Реймонд Эндрю Жобер наконец оборачивается.
Вытянутый эллипс его лица с большим ртом и кривыми губами, ножевидным носом, выпирающим колпаком лба выражает равнодушие – ни капли любопытства.., но все же перед ней именно то лицо, она убедилась в своей правоте, и чувство облегчения охватывает ее. Страха нет – лишь облегчение.
И тут вдруг лицо Жобера меняется. Волна краски наполняет щеки, а в глазах загорается тот самый огонь, который она видела прежде. Теперь они глядят на нее, как смотрели там, в доме на озере Кашвакамак, с пристальностью неизлечимого лунатика… Она молчит, загипнотизированная этим взглядом и тем узнаванием, которое прочла в его глазах.
– Мистер Майлерон? – резко вопрошает судья из другого мира. – Мистер Майлерон, вы не могли бы мне сказать, что вам здесь нужно и кто эта женщина?
Реймонд Эндрю Жобер исчез: это ночной призрак с лесного озера. Его кривые губы шевелятся, обнажая уродливые зубы – отвратительную пасть дикого животного, – и Джесси видит в уголках рта искры золота. И медленно, очень медленно призрак поднимает свои длинные оранжевые ручищи…
– Мистер Майлерон, прошу вас с вашей незваной спутницей немедленно подойти ко мне, немедленно!
Пристав, разбуженный этим тоном, очнулся от прострации. Стенографистка оглядывается. Джесси кажется, что Брендон берет ее за руку, чтобы выполнить приказание судьи, но это не важно, потому что она не в силах двинуться: с тем же успехом можно было бы сдвинуть колонну в зале. Снова затмение: полное затмение… Снова, после всех этих лет, только звезды освещают мрак ее сознания.
Она видит, как ухмыляющееся длинное существо в оранжевой робе, похожее на паука, поднимает кривые руки и тянется к ней. Джесси чувствует наручники на своих запястьях и понимает, что спасения нет. Пальцы Жобера касаются ее горла, и наконец раздается его голос, который составляет поразительный контраст с его лицом и фигурой, – тонкий, разочарованный голос больного ребенка.
– Оказывается, ты не человек! – пищит Реймонд Эндрю Жобер своим детским, дрожащим голоском. Голосок пронзает пространство зала. – Ты просто игра теней и лунного света!
И он начинает смеяться. Он трясет своими длинными руками в наручниках и смеется.., издевательски смеется…

Глава 39

Джесси пошарила рукой, однако сигаретная пачка упала на пол. Она не стала ее подбирать, а снова повернулась к экрану монитора.
"Рут, я почувствовала, что схожу с ума. – это происходило на самом, деле! Потом я услышала внутренний голос. Это была Чудо-Юдо: именно она тогда подала мне идею, как избавиться от наручников, именно она меня спасла.
«Джесси, не бойся и не оглядывайся, – сказала она. – Не давай Брендону вытащить тебя отсюда, пока не сделаешь то, зачем пришла».
А он уже пытался. Обе его руки были на моих плечах, и он уже тащил меня прочь, судья стучал молотком, пристав бежал к нам, и я поняла, что у меня остается лишь секунда, чтобы прекратить солнечное затмение, и тут я…"

Глава 40

Джесси откинулась в кресле, закрыла глаза ручками и начала плакать. Она всхлипывала минут десять – одна в пустом доме, – а потом снова вернулась к письму. Она часто останавливалась, чтобы вытереть глаза, но постепенно справилась со слезами.
"…я нагнулась и плюнула ему в лицо. Кажется, он даже не заметил этого. Но я ведь не на него плевала.
За это нарушение судебного заседания я должна буду заплатить штраф, а Брендон отделался просто замечанием, и это для меня важно, потому что я – частное лицо, а он – служащий крупной юридической фирмы.
Вот так. Рут. Теперь я пошлю это письмо и буду ждать ответа. Я не баловала тебя вниманием все эти годы, и, хотя я была виновата только отчасти – лишь в последнее время я стала понимать, насколько наше поведение определяется другими людьми, насколько мы, зависим от них, даже когда полагаем, что вполне контролируем себя, – все же я хочу тебе сказать, что очень сожалею об этом. Не беспокойся обо мне: я уверена, что теперь со мной все будет хорошо. Приятно осознавать, что жизнь – не только возможность, но и радость. А иногда даже победа.
Я люблю тебя, дорогая Рут. Ведь ты и твои слова помогли мне спасти мою жизнь в прошлом октябре, хотя ты об этом и не знала. Я очень люблю тебя.
Твоя старая подруга Джесси
P.S. Пожалуйста, напиши мне. А лучше.., позвони, пожалуйста".
Через несколько минут Джесси распечатала письмо, вложила его в большой конверт (обычный оказался слишком мал) и заклеила. Она узнала адрес Рут у Кэрол и написала его на конверте прямыми аккуратными буквами – это все, на что оказалась способна ее левая рука. Рядом она оставила записку, написанную теми же прямыми буквами:
«Мэгги, пожалуйста, отправь письмо. Если я позвоню тебе вниз и попрошу не делать этого, согласись.., а потом отправь его».
Она подошла к окну и постояла около него, прежде чем идти наверх. Она смотрела на залив, который уже скрывался в наступающих сумерках. Впервые за долгое время при мысли о темноте и одиночестве она не почувствовала страха.
– Солнечное затмение больше не повторится, – обратилась она к пустому дому, – будут обычные дни и ночи!
Она повернулась и медленно поднялась по ступенькам на второй этаж.
Когда Мэгги Лендис вернулась после обычной хозяйственной беготни и увидела письмо на столе в холле, Джесси спала глубоко и спокойно в верхней спальне для гостей, которая теперь стала ее любимой комнатой. Впервые за эти месяцы во сне она блаженствовала; слабая улыбка играла на ее губах. И когда холодный февральский ветер шумел в кронах деревьев и стонал в камине, она только теснее закуталась в одеяло.., но улыбка на ее губах не угасла.